Жан-Кристоф Гранже – Я рождён от дьявола (страница 22)

Годами моя семья жила в ритме этих записей, этих слушаний, этих выводов, набирая очки, выдерживая новые нападки, возвращаясь на арену…

Тем временем мое детство проходило в абсолютном спокойствии. Ни разу я не слышал о битве, бушевавшей над моей светлой головой. Метание монет друг в друга, бесконечные ожидания между слушаниями, уловки, нечестные методы и другие грязные трюки, неустанно используемые семьей Гранже — я ничего об этом не знал…

Возможно, Мишель и Андре следовало бы поговорить со мной, я не знаю, объяснить мне ситуацию, тщательно подбирая слова, потому что я всегда ходила по краю пропасти, точную природу которой я не знала, но чье непреодолимое притяжение чувствовала. Лучше всего молчать ребенку, чтобы дать волю его воображению.

Но в глубине души я думаю, что хорошо, что меня обошла стороной вся эта гниль. Ребенок подобен растению васаби, которое в Японии может нормально расти только в абсолютно чистой воде. В конечном счете, я без всяких претензий сравниваю себя с этим видом, который растет вдоль ручьев в прохладной, влажной почве, насыщенной кристально чистой водой и богатой гумусом.

Посмотрите: руки образуют барьер вокруг моего молодого ростка — это руки моей матери, моей бабушки, моей тети. Сжав пальцы, они отфильтровывают все примеси, загрязнения, которые могли бы достичь меня и помешать моему росту. Слава богу, что они есть…

36

Я дал слово Мишель и Андре; теперь моя очередь. Мне семь лет. Хотя у меня много друзей, я также одинокий мальчик, который любит играть в своем уголке, в тишине и в окружении любви бабушки. На самом деле, я не играю, я творю. Как только у меня появился хоть какой-то здравый смысл, я начал представлять, создавать, творить искусство.

Сначала лепка из глины. Я леплю фигурки из пластилина. Они получаются точными, детализированными и довольно реалистичными. Затем я перехожу к рисованию. Не к кривым маленьким фигуркам, как у большинства детей, нет, стилизованные эскизы, которые уже обладают, без ложной скромности, определенной выразительностью.

В детстве я рисовал, восхищаясь Филиппом Друйе, Гиром, Дино Баттальей, Луисом Гарсиа и Альберто Бреччиа (поклонники комиксов меня поймут). Над головой всё ещё бушевал развод моих родителей. Тем временем я придумывал злобных существ из готических романов, персонажей прямо из рассказов Эдгара Аллана По…

Не прибегая к любительскому психоанализу, мы все же можем отметить эту смену поколений: пока моя семья противостоит злой фигуре, я рисую сотни таких фигур тушью на прекрасной бумаге Canson плотностью 125 г. Под моим пером реальная угроза превращается в метафору, насилие становится эстетическим. Мой отец становится вымышленным персонажем. Вот и вся история моей жизни. В конце концов, педиатр, попросивший меня изобразить мои кошмары, возможно, не ошибся. Перо Sergent-Major может стать оружием освобождения.

Так я обрела равновесие. Я выполняю свою работу под пристальным наблюдением моей бабушки. Этот принцип для меня крайне важен, и всю свою жизнь я стремилась его воссоздать.

Итак, женщины. После первых страстных месяцев я всегда отворачивался от своих романтических отношений и возвращался к своему месту за пюпитром (который позже стал пианино, а затем компьютером). Я ожидал, что мои партнерши станут любящими хранительницами моей творческой деятельности, как это было с моей бабушкой.

В этом отношении есть неожиданный, почти комический аспект: эти молодые женщины пришли, чтобы испытать бурную страсть с задумчивым художником, возможно, даже открыть для себя необузданные сексуальные новшества, кто знает, а я предложила им простой стул рядом со мной, чтобы они сыграли роль моей бабушки. Вы уверены, что не умеете вязать?

Я много говорю о своей бабушке и, честно говоря, довольно мало о своей матери. На это есть причина. Даже две. Во-первых, Мишель довольно быстро вернулась к работе – после Шарантон-ле-Пон она занимала ряд должностей в страховой отрасли (Union, Assurances Générales и др.). Я видела ее только по вечерам и в выходные. Повседневная жизнь, домашние задания, перекусы, походы в кино по средам после обеда – все это было с Андре.

Другая причина заключается в том, что они, не посоветовавшись друг с другом, разделили роли: Андре была мягкой, Мишель — авторитетной фигурой. Трудно представить, но как только она приходит в себя, моя мать становится довольно сложной фигурой. В любом случае, она придерживается строгого подхода к моему воспитанию. Короче говоря, Андре полностью подчиняется мне, а Мишель постоянно держит все под контролем.

На заднем плане — мужчины: мой дедушка, призрачный, но все еще рядом, чтобы показать мне Париж или сводить в кино; мой дядя, с которым меня связывает настоящая дружба: мы говорим о сериалах, игрушках, музыке, девушках, да, почему бы и нет — он свободный электрон в доме, упрямый юноша, тот, кто не приемлет запаха несчастья в этом доме.

Мой отец? Не проблема. Чтобы скучать по кому-то, нужно знать этого человека. В моей семье нет отца, и это не проблема. Остается только страх. Я не совсем такой, как другие дети.

Анекдот, на первый взгляд незначительный, но раскрывающий скрытую трагедию нашей семьи. После ужина мне нельзя смотреть телевизор — это всегда строгая позиция Мишель. Поэтому я придумала стратегию. Пока мы все находимся в средней спальне, где мерцает маленький экран, я надеваю пижаму, устанавливая новые рекорды медлительности и сосредоточенности, складывая одежду с чрезмерной тщательностью, растягивая минуты до бесконечности, выигрывая драгоценные секунды… Моя мама, поглощенная просмотром программы, отпускает меня, и я могу таким образом сделать несколько снимков…

Но однажды вечером происходит трагедия.

На пороге комнаты внезапно, без предупреждения и каких-либо предупреждений, появилось ужасное существо. Ужас поразил меня, как молния. Человек, стоявший в дверях, был одет в черный костюм, его лицо было совершенно бледным. Застывшее, животное, словно гипсовое, выражение лица застыло. Не лицо, нет, скорее, фарфоровая морда, гипсовая кружка. Само воплощение ужаса.

Я не помню, чтобы кричала. Это мой крик, который время от времени напоминает мне о себе и эхом отдается в глубине моего горла. Этот крик живет во мне так же прочно, как незаживающая рана. Каждое слово, которое я пишу, даже сегодня, завершается этим криком, словно циркумфлекс или диакритический знак.

Я в слезах, разбита, растаяла, как воск. Моя мать и бабушка бросаются меня защищать — не от только что появившегося чудовища, а от самой себя, от этого страдания, разрывающего меня на части, которое наконец-то раскрывается. Я не должна сломаться… Я на грани обрушения от страха.

Простите, мой дедушка снимает маску. Он просто хотел подшутить. Дети иногда оставляют игрушки на заднем сиденье его машины, и он иногда приносит их мне. В тот день (это был Масленица) это была маска ягненка, и Луи подумал, что будет забавно надеть ее и тихо подойти к средней спальне в коридоре…

Шутка не удалась.

Что я хочу сказать? Она разрушила гармонию нашей семьи. В дверях она напомнила нам, кто мы есть на самом деле. Выжившие. Испуганные существа. Мы делаем вид, что смотрим телевизор, ведем мирную жизнь, наслаждаемся маленькими радостями, которые послевоенные годы экономического подъема преподносили нам на блюдечке, но, извините, в конечном итоге, ничто из этого не для нас.

Внутри нас — лишь крохи костей и ужаса. При малейшем поводе паника проносится по нашей крови, словно кислотный токсин. Мы не семья, а кризисный центр. Мой отец навсегда разрушил наше восприятие мира.

37

Воскресенье, поздний вечер. Уже темно. Мы с мамой пошли в гости к соседям через коридор. Я очень дружу с маленькой девочкой, которая там живёт. Когда мы возвращаемся домой, Мишель понимает, что забыла ключи. Мы звоним в дверь. Никто не отвечает. Вокруг кромешная тьма. Таймер не работает. Звоним ещё раз. Всё ещё тишина. Наконец, стон: Андре только что упала; она ползёт к двери, чтобы открыть её нам…

Ещё кое-что, о чём я ещё не упоминала: я всегда видела, как моя бабушка хромает, опираясь на мебель, чтобы облегчить боль. И я виновата в её первом падении. В тот вечер она поскользнулась на одной из моих игрушек. Точнее: на белой пластиковой детали от модели замка, очень популярной в то время, которую я оставила валяться где попало. Ищу виновника.

Сломанная нога — это не трагедия, но я не знаю почему, кости Андре — в то время все говорили о ее коленной чашечке — отказывались срастаться. Я видела ее месяцами, обездвиженную в столовой, где стояла ее кровать. Ее страдания казались мне бесконечным мученичеством.

Они намазали ей на ногу зловонную зеленоватую вулканическую грязь, которая, как мне казалось, вырвалась прямо из жерла Везувия. Это вещество не давало мне покоя. В то время моя бабушка любила рецепт под названием «милле-крепы», который заключался в том, что между гречневыми блинами клали самые разные ингредиенты, включая шпинат. В моем юном сознании они навсегда ассоциировали их с этой припаркой цвета диареи, которой мазали бедную ногу моей бабушки.

Она также страдает от невыносимых судорог, которые мучают ее даже тогда, когда она не может двигаться. Они пронзают меня до глубины души. Мне кажется, я их терплю. Моя бабушка — пленница боли, ее тело находится в заложниках у сверхъестественной и жестокой силы. И во всем этом виновата я… Мое сердце изрешечено дырами.