Жаклин Сьюзан – Долина кукол (страница 89)

Она опять была на вершине.

Нили

Нили небрежно кидала вещи в сумку.

– Там я куплю себе все новое, – сказала она Энн. – Боже ж мой, я почти все оставила в Испании. А можно, я у тебя кое-что оставлю?

– Я, скорей всего, выйду замуж до твоего приезда, Нили, и собираюсь в кругосветное путешествие. Мне, может быть, придется сдать квартиру.

– Ну, тогда я, наверное, все это заберу. А то я как цыганка – все повсюду разбрасываю. Но здорово все вышло. А то я уже совсем было сошла c дистанции. А что случилось c деньгами Дженнифер?

– Все достанется матери. Это парижское завещание было фальшивкой – Генри нашел в нем какие-то несоответствия. Клод получит пятьдесят процентов от всех повторных показов ее фильмов – тех, которые сняли, когда она еще была связана c ним контрактом. Но все остальное достанется матери. Это в основном драгоценности и меха. К тому же на экраны снова выйдут все ее фильмы. Но значительных денег не было.

Нили пожала плечами:

– Слушай, для девчонки без всякого таланта она была не так уж плохо устроена. Как по-твоему, почему она это сделала? То есть покончила c собой?

– Я же сказала тебе, Нили. Не знаю.

– Ну, я все вычислила. Не думаю, что она была так больна, как о том ходят слухи, – кое-кто говорит, что у нее был туберкулез, и я слышала совсем уже безумные разговоры о каком-то неизлечимом раке. Я думаю, что на самом-то деле она приняла таблетки потому, что стала терять красоту.

– Полная чушь! Дженнифер в последнее время была прекрасна как никогда!

– Но последняя ее картина провалилась. Конечно, этот новый фильм принесет кое-какие деньги – из-за всей шумихи, но я слышала, что эта лента тоже не бог весть что. Нет, она точно катилась под горку.

– Нили, она же собиралась уйти из кино и выйти замуж.

– Да, я всю эту чепуху слышала в Испании, как она вдруг встретила истинную любовь и все такое. Только если без балды, то этот сенатор – не такой уж сказочный принц. Она ведь была уже замужем за Тони, и то от тоски чуть не сдохла, а Тони-то был молодой, красивый. Нет, я думаю, у нее просто духу не хватило – она старела, всем ее прелестям скоро должен был настать конец, а на обыкновенного сенатора она согласиться не могла. Поэтому-то она и наглоталась таблеток. Вот я, к примеру. Мне ни о чем таком беспокоиться не надо. У меня талант, а толстая я или тонкая – это роли не играет. Посмотрите-ка на Хелен Лоусон. Конечно, на меня она похожа мало – у нее-то все держалось на отработанных приемах, а теперь, когда у нее голос пропал, она едет на Побережье сниматься в хара́ктерной роли в телесериале. Но она даже и без голоса не пропадет, потому что у нее есть талант.

– Хелен не пропадет, – медленно произнесла Энн, – потому что у нее нет настоящих чувств. Все ее несчастья – это как несчастья ребенка. Дай ей новую игрушку – и все позабыто. Но голос – даже твой голос, Нили, – надо беречь.

– Нет, мой голос идет изнутри, из того, как я все ощущаю. И еще я кое-чему научилась: мужики тебя бросят, красота сгинет, дети вырастут, и все, что тебе было дорого, опостылет. И на самом деле остается рассчитывать только на себя и свой талант.

Нили вернулась через три недели. Она была на грани помешательства.

– Энн… мой голос… он пропал на третий день записи! Я не могу петь!

Энн постаралась ее успокоить. Есть же хорошие специалисты. Вещи такого рода сплошь и рядом случаются c певцами.

– Нет, со мной все кончено! – завывала Нили. – Все доктора меня осматривали. У меня даже нет ни одного узелка. Все говорят, что это чисто нервное, но это не так. Это меня Бог наказывает, что я так о Джен говорила. И фильм им пришлось уничтожить. Со мной все кончено, навсегда. Теперь они меня туда и на выстрел не подпустят.

– Бог такими методами не работает, – утешая Нили, сказала Энн. – Если кто тебя и наказывает, так это ты сама.

– Да, как же! Мне то же самое мой последний аналитик сказал – у вас, говорит, тяга к саморазрушению и всякое такое. Вы, говорит, себя наказываете за какую-то выдуманную вину. Чушь все это! Ничего плохого я в жизни не сделала.

Нили нашла нового психиатра. Доктор Мэссинджер имел самые лучшие рекомендации. Энн настояла, чтобы Нили пожила у нее. Она не сомневалась, что интенсивное лечение и дружеская поддержка помогут Нили выкарабкаться из кризиса. Раньше ей это всегда удавалось.

И Нили старалась вовсю. Она старалась быть аккуратной и не захламлять квартиру. Но она совсем не спала. Она ходила c музыкантами, возвращалась домой и до рассвета сидела в гостиной, глотая секонал и слушая свои старые пластинки.

Однажды утром Энн проснулась и увидела, что Нили, съежившись, сидит в гостиной и по ее лицу ручьем текут слезы.

– Со мной все кончено, Энн. Я попробовала спеть вместе c пластинкой, и у меня ничего не вышло.

– Но доктор Мэссинджер говорит, что все дело в нервах. Нили, голос вернется к тебе.

– Он говорит, что у меня нервы из-за Голливуда. Поэтому-то я и попробовала в первый раз здесь, ночью, одна, без всяких камер и без Голливуда. Энн, у меня горло зажато, я не могу петь.

– Нили, ведь прошло всего несколько недель. Потерпи.

Нили встала:

– Может быть.

Она нетвердо прошла в ванную и проглотила несколько пилюль.

– Энн, у тебя немного виски не будет? Без него лекарство не сработает.

Энн дала ей бутылку. Опять предстоит невеселый денечек – c вырубленной от пилюль Нили. А ведь как раз воскресенье, и Энн намеревалась побыть дома. Она уже пригласила на ужин Кевина и собиралась приготовить свое коронное блюдо – запеканку c крабами. Но теперь Нили проспит весь день.

Энн позвонила Кевину и договорилась провести день у него. Вечером они поужинают в «Люхове».

Нили слышала, как закрывается входная дверь. Она не спала, но проще было притвориться спящей. Энн так заводилась, когда Нили пила или принимала пилюли, – боялась, что ли, что она дом подожжет? Нили села в кровати и налила себе еще неразбавленного виски. Она закурила. Господи, последняя сигарета! И будьте уверены, Энн припрятала все курево для верности. Ладно, она и так скоро заснет.

Нили еще раз наполнила стакан, лишь потом сообразила, что пьет слишком быстро. Лучше мелкими глоточками и еще немножко пилюлек. Она пошарила под подушкой – там у нее припрятаны три красные куколки. Она проглотила их и стала прихлебывать виски. Наконец пилюли стали срабатывать и она сделалась совсем сонной. Но заснуть никак не могла. Она вновь наполнила стакан. Черт, в бутылке почти ничего не осталось. И сигарет нет. Может, еще пару куколок? Но она уже так много приняла, это будет опасно. Доктор Мэссинджер предупреждал ее, что хоть у нее и выработалось привыкание к пилюлям, однажды оно может не сработать. Ну и что? Если ее талант изменил ей, так почему бы и нет? А зачем еще ошиваться на белом свете? У нее осталось всего-навсего десять тысяч долларов. Боже ж мой, нет: у нее было десять тысяч, когда она уехала из Калифорнии, а потом она послала чек в школу, где учились близнецы, – на тысячу двести, и еще три недели платила по двадцать пять в день психиатру, и поездка обошлась ей в несколько сотен. Да и тут она выписывала чеки направо и налево! Наверное, осталось только пять тысяч. А на сколько этого хватит? И не может же она вечно жить у Энн. Энн же через месяц замуж выходит. Боже ж мой, откуда же взять денег? Дома уже нет, страховки нет… может, ей просто проглотить все, что осталось в пузырьке? Тогда Теду придется позаботиться о детях. Да она-то им не больно и нужна. Когда она приезжала к ним в школу, то всю дорогу только и слышала «дай, подай, купи».

Кого волнует, жива она или нет. Никому до нее нет дела. Может, только Богу… если, конечно, Бог есть.

– Эй, Бог, ты действительно там, наверху? – сказала она. – Ты такой большой седой старик c бородой? Ты меня понимаешь? Я никогда слишком многого не просила. Боже ж ты мой, мне и всего-то хотелось свою квартиру да мужика, который бы любил меня. Я так старалась. Почему ты вечно все портил? Какого черта ты дал мне голос и не пожелал, чтобы я стала великой? Почему ты отнял у меня голос? – Она плеснула в стакан остаток виски и уронила бутылку на пол. – Эй, Джен, ты тоже там, наверху? Я ж понимаю, что ты не летаешь там на больших крыльях и никакой такой чушью не занимаешься, но если есть другая жизнь и ты где-то там, тогда, может быть, ты меня слышишь. Как тебе там? Боже ж мой, как бы я хотела быть c тобой… Там же не может быть хуже, чем здесь. И что мне это «здесь»? Еще один день, еще одну ночь продержаться – ходить в «Джилли» со всякими ничтожествами, которые хотят, чтобы их видели со мной, пока я плачу по счету.

Она осушила стакан.

– Боже ж мой, мне тридцать два года… это уже не молодость… Должен же быть какой-нибудь чудный рай… не вся эта муть c арфами и ангелами, но, может, как на земле, только без проблем. Как же, обязательно должен быть. В конце концов, многие же умнейшие люди верят – и президент, и Клэр Бут Люс… Может, мне тоже стать католичкой или вроде того? Кажется, я родилась в католичестве, но в церковь так и не ходила. Но, понимаешь, Джен, обязательно должен быть рай, а иначе как же быть со всеми детьми, которых убил Гитлер, как быть c людьми, которые родились слепыми и глухими, как Хелен Келлер. Если бы потом ничего не было, это было бы просто нечестно. Почему такая очаровательная женщина, как Хелен Келлер, не должна ни видеть, ни слышать, а кто-то вроде тебя иметь все, если потом это как-то не выравнять? Конечно, рай есть. Посмотри на мою сестру, живущую c этим придурком Чарли. Почему мне должно так везти, а сестре – прозябать в Астории без гроша, если потом не будет рая? Обязательно есть… Эй, Джен, а перед смертью больно? Ты боялась? Побудь со мной, Джен… Я только схожу за таблетками – я хочу к тебе.