Жаклин Голдис – Шато (страница 64)
– Они ушли, – произносит он дрожащими губами.
– Кто ушел, папа?
– Мои родители. Мой брат. Их всех по-прежнему нет.
– Да, – отвечаю я после паузы. – Их всех по-прежнему нет.
Мы снова смотрим на картину, которая так долго поглощала мои мысли. Картина, олицетворяющая столько потерь и боли для множества людей. Впервые я жалею, что вернула ее сюда. Возможно, она навсегда должна была остаться в прошлом.
– Папа, ты помнишь, как ты купил мне пикколо? – спрашиваю я.
– Хм-м? – Он морщится, роясь в памяти. – О! Да.
– Я играла на ней три года.
– Я водил тебя к преподавателю… Черт возьми, он стоил недешево.
– Он жил в бумфаке, – смеюсь я.
– Что такое бумфак?
– Далеко.
– О-о-о…
– Пап. – Я набираюсь смелости сказать то, о чем думала с тех пор, как вернулась из Франции. Я еще даже Себу не сообщила. – Пап, я тут подумала о том, чтобы заняться чем-нибудь новым.
– Новым? – не понимая, спрашивает он. – Чем-то вроде пикколо?
Я улыбаюсь:
– Нет, не пикколо. Мое увлечение флейтой осталось далеко позади.
– Какое-то другое хобби?
– Не хобби, на самом деле. – Я делаю паузу. – Я не уверена. Может, точнее сказать новая работа.
– Новая работа? – Теперь он улыбается мне. – Что ты имеешь в виду?
Я тяжело вздыхаю.
– Я могла бы… Я думаю, что хотела бы… помогать людям. Людям, изгнанным со своих земель. Людям без крова, без надежды.
– Помогать людям. – Я вижу, он напрягается, обрабатывая информацию. – Как эта… как ее… Анджелина?
– Джоли? – Откуда он вообще знает Анджелину Джоли? – Нет, не совсем. Я точно не знаю, просто задумалась, что было бы с тобой, если бы Серафина не спасла тебя.
– Приют спас меня, – поясняет папа. – Эта твоя дама просто отвезла меня туда.
– Она спасла тебя, папа. Ты же читал письмо.
Его лицо внезапно осунулось, и, несмотря на загар от постоянных прогулок на свежем воздухе, он выглядит старым. Он
– И что это значит? – резко спрашивает папа. – Ты собираешься оставить Себа и своих детей и переехать в Африку? – Он произносит это немного насмешливо, что немного странно, но впервые его мнение, кажется, не имеет значения. Если раньше оно могло меня раздавить или подбодрить, теперь я понимаю, что я взрослая сорокалетняя женщина. Единственное мнение, которое действительно важно, – это мое собственное. Именно так я хочу прожить остаток своей жизни. Мои «после сорока».
– Нет, – медленно отвечаю я. – Я люблю свою семью. Конечно, я не брошу их. Но дети подросли, и Себ очень занят на работе. А студия на данный момент практически работает сама по себе. Я хочу делать что-то более значимое. У меня уже есть платформа в
У папы дергается глаз. Я знаю, что это сработает. С тех пор как произошла резня в питтсбургской синагоге[85], он изводит себя каждое субботнее утро, ожидая, пока моя мать вернется невредимой после еженедельного посещения службы.
– Я больше не хочу чувствовать себя никчемной. Беспомощной. Может быть, я смогу что-то сделать, чтобы привлечь внимание к проблеме. Смогу бороться со всей этой ненавистью. Возможно, у меня получится собрать средства и попытаться помочь беженцам. Может быть, я поеду туда, где во мне нуждаются, туда, где людей преследуют. И, может быть… – Я отвожу взгляд от папы, смотрю на американскую конституцию, гордо висящую над его столом. Вся его ненависть к своему прошлому и стране, которая, по его мнению, предала его, трансформировалась в любовь к стране, которая его приняла, где он смог жить в безопасности. Хотя безопасность, как я знаю, относительна. Подозреваю, что с того дня, как папа потерял своих родителей, он ни минуты не ощущал себя защищенным.
– Может быть, я захочу взять уроки французского, папа, – наконец говорю я и чувствую, как что-то ослабевает внутри меня от этого признания. – Вернуть себе часть нашего наследия –
Когда я заканчиваю свою речь, я слышу, как все высокопарно и возвышенно это звучит, как неправдоподобно.
И все же я чувствую в самой глубине души, что это правильно. Что это правда. Что каким-то образом я собираюсь двигаться вперед с другими приоритетами и найти новый способ изменить ситуацию.
– Я собираюсь прогуляться, – внезапно говорю я.
Выражение лица папы меняется. Если я остановлюсь, если подожду двадцать секунд, я увижу его реакцию. Пойму, как он относится к предложенному мной плану, одобряет ли он полностью, или только наполовину, или считает его совершенно абсурдным.
Но я не хочу знать, что он думает. На этот раз мне действительно неважно.
Я выхожу на Джеральд-авеню, улицу, где выросла, хранящую так много воспоминаний, что порой это все равно что шагнуть в густой, пронизывающий туман. Я не знаю, куда иду. Я могла бы отправиться домой, но Себ в офисе, дети все еще в лагере. Я могла бы зайти в студию, но не думаю, что смогу спокойно смотреть на всех этих подтянутых женщин, ежедневно воюющих со своими лишними двумя килограммами.
Я и есть такая женщина.
Мой разум безутешно цепляется за эту мысль. Все эти годы, вся эта работа… Неужели я позволила этому просто утечь сквозь пальцы? Исчезнуть? Во имя чего?
Мои мысли улетучиваются, когда мой взгляд натыкается на Макдоналдс дальше по улице. Тот самый, в который я ходила каждую неделю, когда была совсем маленькой, чтобы купить «Макфлурри».
Внезапно я направляюсь туда, ускоряясь, практически влетаю во вращающуюся дверь. Там небольшая очередь, и пока я жду, тысячи воспоминаний возвращаются ко мне, цепляясь за меня. Мне восемь лет, я после урока игры на пикколо, сжимаю в руках черный кейс. Сразу после одного из эпизодов с моим отцом, когда он швырнул фарфоровую тарелку моей матери через всю комнату. Разбитое стекло, застывшие лица моих родителей. Моя мать тогда отослала меня с пятидолларовой купюрой, и я заказала дополнительный топпинг «Орео».
Когда я подхожу к кассе, по моим щекам катятся слезы.
– «Орео Макфлурри», пожалуйста, – прошу я девушку с безразличным лицом, которой на вид не больше шестнадцати.
Тридцать секунд спустя она без всяких церемоний ставит гигантский бумажный стаканчик на стойку. Я расплачиваюсь с помощью
Выйдя на улицу, я опускаюсь на скамейку. Отправляя в рот первый кусочек, я сразу же издаю стон. Не могу поверить, насколько это вкусно. Как же давно это было! Я тороплюсь со второй ложечкой. Я изголодалась по удовольствию и одновременно расстроена из-за девушки, которой была мгновение назад. Девушки, которая отказывалась от мороженого.
Как я могла отказываться от мороженого?! Как?!
Я наблюдаю, как слезинка капает в «Макфлурри». Еще слезинка, еще. Еще мороженого, еще.
Мои глаза с трепетом закрываются. Что-то ушло от меня. Что-то ко мне вернулось. Я не могу дать точной формулировки ни тому, ни другому, но могу наслаждаться мечтами, которые сейчас вертятся у меня на языке. Когда-то забытые и похороненные. Теперь возродившиеся!
Глава сорок четвертая
Дарси
Чтобы прийти в себя после недели ужасов в шато, я отправляюсь к морю, в Ниццу. Ирония судьбы в том, что это любимые места Арабель. Я заехала в ее гостиницу, поздороваться с Жанкарло. Он был добр, но молчалив, что меня не удивило. Как бы я ни была шокирована всем произошедшим, я была там, а непосредственное участие позволяет глубже проникнуть в суть. Жанкарло узнал обо всем из вторых рук. Кто может сказать, что легче? Жизнь – это не всегда шведский стол. Иногда вам приходится приниматься за блюдо, которое ставят перед вами.
Я вытягиваю ноги, удивляясь тому, какими загорелыми они стали всего лишь после игр с детьми в бассейне и прогулок у моря. Я подставляю лицо теплому, целебному солнцу Ривьеры. В первые пару дней я порозовела, и Мила, унаследовавшая мою бледную веснушчатую кожу, тоже. Я восприняла это как знак вернуться в нашу комнату, уложить детей вздремнуть и воспользоваться ванной. Это еще одна вещь, которой старушка Дарси не занималась. Она не принимала пенные ванны, не приводила себя в порядок, не читала Джонатана Франзена[86]. И уж точно она спонтанно не покупала шикарный, дорогой изумрудно-зеленый комбинезон в бутике отеля, не сомневаясь, подходит ли он к ее стилю или фигуре, и не раздумывая, куда она вообще сможет его надеть.
Но Новая Дарси… честно говоря, я все еще пытаюсь понять, кто такая Новая Дарси.
Дети едят пиццу, Мила склонилась над своей книжкой-раскраской. Я с трудом отрываю от них взгляд. Они здесь – Мила в нескольких дюймах от меня, Чейз прижался ко мне, чтобы я могла погладить его маленькое пухлое бедро, но все же часть меня хочет, чтобы я могла вернуть их обратно в свою утробу. Они были там в безопасности, и я тоже была в безопасности. После перенесенного испытания я провела с ними пару дней в Сен-Реми – и замучила их объятиями и поцелуями. Я изголодалась по их близости. И все еще не насытилась. Я точно не знаю, что это такое. Что-то первобытное, полагаю. Когда думаю о том, что могло бы случиться… как близко я подошла…