Жаклин Голдис – Шато (страница 66)

Я перекидываю одну сумку через плечо, другую вешаю на предплечье, а затем беру Чейза на руки. Когда мы огибаем бассейн, я снова достаю свой телефон.

Раф ответил: «Ничего не нужно. С нетерпением жду встречи с тобой».

Я смотрю на экран мгновение, затем набираю: «Я тоже с нетерпением жду встречи с тобой».

– Мама, ты купишь сегодня лимонное с имбирем? – спрашивает Мила, несколько раз подпрыгивая на одной ноге, затем, споткнувшись, легко перескакивает с ноги на ногу. Выбор вкусов в этой поездке для нас очень важен. Иногда мы задерживаемся на полчаса, дегустируя и обсуждая. Я целую ее в макушку и, зарывшись носом в ее волосы, глубоко вдыхаю свою новую жизнь.

– Может быть, ангел, или соленую карамель. Думаю, я попробую парочку и посмотрю.

Глава сорок пятая

Арабель

Я знаю, ненависть подобна вулкану. Она может очень долго дремать, прежде чем излиться.

Он отодвигает металлический стул, скрежеща им по линолеуму. Садясь, проводит рукой по своим густым темным волосам.

– Ты гребаная психопатка, – цедит он.

Я не отвечаю, ни один мой мускул не дергается.

Знала ли я, что он придет повидаться со мной? Конечно.

– Я, черт возьми, не могу поверить, что ты пыталась убить ее! – Гнев вспыхивает в этих темно-синих глазах – глазах, в которых я когда-то себя потеряла. Нет. Неправильный оборот речи. Я никогда не теряла себя, ни разу. Я всегда знала, к чему стремлюсь, пусть даже все пошло наперекосяк.

– Да, – просто говорю я, соглашаясь с ним.

– Она мать моих детей, – продолжает возмущаться Олли, его самодовольный вид настолько глуп, что я прикусываю губу, чтобы подавить смех. Он понижает голос. – Ты мне столько лгала!

– Да-а-а? – Я наклоняю голову, глядя на него. – А ты мне не лгал? Ты не говорил, что я и ты – до конца? Навсегда?

– Я говорил серьезно, пока не понял, что ты гребаная психопатка.

Опять это слово. Я чувствую, как от него подергиваются мои веки, трясутся колени. Мои руки, лежащие на бедрах, начинают елозить туда-сюда. Охранник подходит ближе, держа пальцы на пистолете. Я заставляю себя успокоиться.

– Твоя ложь изменила все, – шипит Олли. – Пару недель назад, до того, как я узнал, кто ты есть, я любил тебя. Или думал, что люблю. Возможно, это тоже было обманом. Твоя ложь просто чудовищна.

Сейчас он перешел на такой низкий шепот, что я с трудом улавливаю его слова.

– Моя ложь? – спрашиваю я, недоверчиво, но в то же время почти забавляясь его лицемерием. – О, ты имеешь в виду, что я не рассказала тебе в Горде о том, что сделала с Mamie?

Его глаза сужаются до щелочек.

– Откуда мне знать, что на тебе нет прослушки?

– Прослушки?! – Я хохочу. – Зачем мне это?

– Откуда мне знать?

В мгновение ока я задираю рубашку. Охранник поворачивается и что-то говорит в рацию. Мы в слепой зоне для камеры. Я предвидела этот вопрос.

– Здесь ничего нет, – весело говорю я, опуская рубашку и слегка подмигивая ему.

Я не могу разобрать его взгляд, но в нем точно нет удовлетворения. А ведь когда-то он обожал мои сиськи.

Он молчит, даже не комментирует бинты, наложенные на мои ребра справа. Вместо этого запускает руку под стол, затем заглядывает под него, чтобы убедиться. Он умный, мой Олли. Но не такой умный, как я.

– Что ты там говорил? – Я слегка поддразниваю его. – Про мою ложь.

– Именно, я имею в виду, что ты солгала о том, что сделала со своей бабушкой. И, очевидно, несла чушь о Серафине.

– Вот уж не думала, что ты ощущаешь себя жертвой. Кажется, это я сижу здесь в наручниках.

– Ты говорила мне, что Серафина преследовала тебя, Арабель! Ты сказала, что ее жестокое обращение ты помнишь с ранних лет. Что она била тебя много раз! Что ты была в ужасе, когда она пришла ночью в твою комнату! Ты заявила, что она воплощение зла, что она убила Ренье! Ты сказала, что она угрожала все исказить, что полиция никогда тебе не поверит, потому что Серафина предоставит сфабрикованные ею улики. Ты уверяла, что ее смерть пойдет на пользу нам обоим. – Он наклоняется вперед, его губы больше не издают звуков, он артикулирует, будто я глухая. – Ты втянула меня в это! Ты заставила меня помогать тебе…

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди. Я чувствую запах его одеколона от Шанель – Homme Sport Allure. Мой любимый мужской аромат. Однажды я купила его в подарок для Олли и для Жанкарло. Это единственная ниточка, которая невольно связывает их, не считая меня.

– Помогать?! Ты очень невнятно формулируешь, Олли. Под «помогать» ты имеешь в виду «помогать мне убить ее»? Или, что спланировал все это вместе со мной и держал ее под прицелом, пока я заглядывала в ее сейф в поисках письма, про которое, да, признаю, я солгала, сказала, что оно написано, чтобы подставить меня. Или, возможно, подразумеваешь, что видел, как я убивала ее, и не остановил меня? Полагаю, для подобного поведения существует определение – сообщник. – В отличие от него, я говорю не беззвучно, мой голос звучит достаточно громко. И кажется почти комичным, как он крутит головой, пытаясь заткнуть меня дико сверкающим взглядом, при этом следя за тем, чтобы никто в пределах слышимости не обращал на нас внимания.

– Заткнись, – наконец шипит он. – Заткнись, заткнись нахрен!

Я просто улыбаюсь ему.

– Вот почему ты на самом деле здесь, не так ли? Не для того, чтобы наехать на меня за попытку убить твою драгоценную Дарси. Чтобы прощупать почву. Убедиться, что я не проговорюсь.

– Я ничего не сделал. – Теперь он жестоко ухмыляется, сверкая жемчужно-белыми зубами. – Ты сама так сказала, не правда ли? Не оставляй следов. Ты сказала, что мы не должны говорить об этом после, даже будучи наедине. Мы можем совершить промах. Кто-нибудь может услышать. Если мы притворимся, что ничего не делали, никто не узнает. Так что не пытайся угрожать мне сейчас. У тебя нет рычагов воздействия. Ты ничего не сможешь доказать.

Мое молчание весьма красноречиво.

– Я прав, не так ли? – Но я вижу, что он сомневается.

Я пожимаю плечами:

– Если ты так говоришь. Что ж, полагаю, тогда ты в шоколаде.

Я наблюдаю, как он пытается разобраться, понять мои мысли, но затем выпрямляется.

– Меня поражает, насколько я ошибался в тебе. Все, что ты мне говорила, было ложью. Нам даже не нужно было это алиби, но ты просто проболталась полиции. Ты должна была сказать, что спала в момент убийства, как и другие девушки. Алиби должно было быть на случай, если что-то пойдет не так. Но ничего ведь не пошло не так! У тебя не было мотива убивать ее, во всяком случае очевидного. Никто бы тебя не заподозрил. Все вело к садовнику на основании той записки…

– У Серафины была возможность написать эту записку только потому, что ты пытался помочь мне обыскать сейф, вместо того чтобы стоять на страже с пистолетом, как предполагалось.

Его ноздри раздуваются.

– Эта записка сработала в нашу пользу!

Я пожимаю плечами.

– И все же. Ты облажался.

– В любом случае, – говорит он, глубоко выдыхая, – в любом случае мне нужно было больше времени после поездки. Я говорил тебе об этом. Дарси не должна была узнать о нас. Мне нужно было больше времени, для…

– Чтобы она вступила в права наследства. Да, понимаю. Вот почему ты в действительности помог мне убить Серафину. – Я хлопаю ресницами так, как ему всегда нравилось и напеваю: – Money, money, money![89]

Он свирепо смотрит на меня и украдкой оглядывается по сторонам.

– Заткнись нахрен.

– Money, money, money! – пою я, на этот раз немного громче. – Перестань вести себя как гребаный святой. Ты помог мне убить Серафину не только потому, что пытался защитить меня. Нет. Я всегда знала, что значок доллара твой главный стимул. Ты погряз в долгах. Есть вещи, о которых Дарси даже не знает. Ты полагал, что она переведет большую часть своего наследства на ваш совместный счет, погасит все ваши совместные долги и даже не заметит, когда ты выкачаешь еще больше. Хотя план был весьма продуманный…

– Да, кстати, насчет наследства Дарси. – Губы Олли кривятся от отвращения. – Ты знала, что Серафина была неизлечимо больна, что ее богатство в любом случае скоро перейдет к нам. И все же ты скрыла от меня этот важный факт, чтобы втянуть меня в свой план. Ты гребаная сука!

Меня почти расплющивает, когда я внезапно осознаю, к чему мы пришли. Предполагалось, мы будем вместе навсегда. Я любила его. Большая часть меня все еще любит. Я была согласна на все, и была уверена, что он тоже. Он утверждал, что у них с Дарси все кончено. Я думала… может быть, я убедила себя… что в конечном счете смерть Дарси покажется ему удачным итогом. Странным образом я даже почувствовала, что наше преступление связало нас с Олли сильнее. То, как он был готов защищать меня. Он наблюдал, как я убиваю Серафину. Он знал о моей ярости и принял ее. Позже после того, как я приняла душ, он даже обнял меня и пообещал, что все будет хорошо. Что мы переживем это и скоро нам станет лучше.

Олли кладет руки на стол, приподнимается, будто собрался уходить. Как будто он может упорхнуть отсюда невредимый и оставить меня здесь гнить вечно.

– Ты психопатка.

– Палки и камни[90]. – Я вздыхаю.

Он качает головой.

– Ты вызываешь у меня отвращение. Надеюсь, ты получишь по заслугам.

– Ты зачем пришел? – спрашиваю я, хотя мы оба знаем причину. Он хочет убедиться, что его роль останется в тайне. Что его никак нельзя связать с преступлением. Хотя я, в силу своего существования, являюсь одной большой, сверхдлинной связью.