Жаклин Голдис – Шато (страница 63)
Она этого не сделала, но опубликовала что-то жуткое и загадочное в своей ленте.
И еще отметила случайный аккаунт, на который даже не подписана,
Где ты, Дарси? И почему кричала?
Внезапно я слышу приглушенные голоса и напрягаю слух. Голоса доносятся из-за лестницы. Замечаю небольшую щель. Щель в стене столетней давности? Я прикладываю ухо поближе и прислушиваюсь. Я не могу разобрать, о чем они говорят, но слышу Дарси, а затем Арабель.
Дарси и Арабель. Мой мозг работает, соединяя разрозненные фрагменты воедино. Должен быть какой-то потайной ход, потайная комната. Я начинаю прощупывать панели, крепко сжимая пистолет.
Выйдя из полицейского участка, я размышлял о том, стоит ли возвращаться сюда, в шато. А потом, когда решил, что вернусь, задумался, должен ли я забрать свой пистолет.
Я знаю, почему сделал и то, и другое. Даже если пытался притвориться, что были иные причины. Их не было. Это было ради Дарси. С момента нашего первого разговора у вишневого дерева я чувствовал иррациональную потребность защитить ее.
Наконец я замечаю алое пятно на серой стене – безошибочно кровь. Я вожу по нему пальцем, оно все еще влажное. Наконец нащупываю бороздки, нажимаю. Собираю себя в кулак, затем тихо проникаю внутрь.
На войне, в обороне, внезапность может решительно изменить баланс сил. Лучше всего нанести удар по врагу неожиданно, застать его врасплох.
Возможно, я многого не знаю, но теперь мне известно, кто враг. И я видел дело ее рук.
Она не дрогнет.
Я тоже.
Она стоит ко мне боком, ее пистолет направлен на Дарси, Сильви сидит рядом на полу. Я удивлен присутствием Сильви, но я подготовлен к элементу неожиданности. Во взгляде Дарси мелькает облегчение.
Арабель поворачивается ко мне. Ее лицо темнеет, она нажимает на курок.
–
Я бросаюсь к Дарси, одновременно стреляя в Арабель с вытянутой руки.
Я лечу на пол. Дарси падает в мои объятия. Везде кровь. Очень много крови.
Кровь Арабель на другом конце комнаты. И еще больше крови вокруг. Моей.
Глава сорок вторая
Викс
Впервые я хочу рисовать людей. Я всегда писала абстрактные пейзажи. Модернизм, но не тот, который создал Ван Гог, где человек был узнаваемой личностью, а пшеничное поле – узнаваемым пшеничным полем. На моих полотнах сплошь неправильные линии и формы. В этом нет ничего плохого, но, честно говоря, я никогда не была уверена, что я под всем этим подразумеваю. Кто-то находил в моих картинах яблоко, кто-то дикобраза. Я могла увидеть и то, и другое. Я чувствовала страсть, стоящую за этим. Это было по-настоящему. Но я толком не понимала, к чему стремлюсь.
Теперь, когда свет моего нового лофта освещает пушистые пшеничные волосы Джулиет, сидящей в другом конце комнаты, я точно знаю, куда иду.
Я рисую человека. Тело. Серафину. Без кровавого убийства. На моем холсте она сидит с прямой спиной во главе обеденного стола в своей гостиной, в бриллиантовом колье, принадлежащем Джейд. Позади нее, над идеальными занавесками с идеальными складками, блестящей охряно-красной краской написано: «Ничего не закончилось, пока ты не умер».
Жутковато, да. Немного за гранью. Но задумавшись о том, что я в первую очередь хотела бы нарисовать после той ужасной недели, я поняла, что это должна быть Серафина. Она мне столько всего дала. Не только деньги, но и заботу. Она любила меня. И она была зверски убита. Из-за массы секретов и лжи, которые раскрылись на той неделе в шато, я уехала в смятении, ее смерть невольно отодвинула на второй план все остальное.
Поэтому я рисую ее. Возможно, это будет ужасно. Возможно, придется вернуться к абстракции. Хотя я так не думаю. Я чувствую внутри себя гул, которого раньше не было.
Обвинение, брошенное подругой, что мне не хватало страсти в творчестве, ранило так глубоко, потому что было правдой. Где-то в начале пути я удобно устроилась и слишком боялась по-настоящему экспериментировать. Убийственное сочетание для любого творчества. В итоге Франция действительно вновь вдохновила меня, хотя и совсем не так, как я ожидала в начале поездки.
Джулиет улыбается мне через всю комнату, и я все еще ощущаю внутри трепет от того, что она здесь. Реально. После того, как мы с Джейд вернулись в шато и обнаружили всю эту кровь и ужас, после этих непостижимых откровений, я позвонила Джулиет и оставила голосовое сообщение. Позже она сказала мне, что в нем был свой странный смысл, хотя я несла чушь, как помешанная. Кажется, я говорила, что пока не умерла, между нами ничего не кончено. Что я знаю, что такое смерть. Что я видела смерть – и только она означает конец. Самый настоящий конец, и, пожалуйста, просила я, скажи, что для нас он не наступил. Я просила дать мне еще один шанс. Потому что больше никаких секретов. Больше никакой лжи. Клянусь всем, что свято.
И еще сообщила, что, между прочим, на краткий миг мне суждено было унаследовать пять миллионов евро. Но я собираюсь их раздать. Так что я, по сути, нищая. И нет, я не лгала и не преувеличивала. Я отдаю все свое наследство и уже обсудила возможные варианты. История семьи Джейд все еще жива в моем сознании. Так что, вероятно, я сделаю что-нибудь для жертв Холокоста. Кроме того, я не чувствую, что имею право на эти деньги, я их не заработала и не заслужила. И я хочу попробовать добиться чего-то самостоятельно. Я не смогу жить в мире с собой, если так и не узнаю, утону я или выплыву, предоставленная самой себе.
Джулиет постоянно говорит мне, в нередкие моменты моих сомнений, что я прирожденная пловчиха. Я теперь плыву, плыву, плыву.
Я смотрю на свой холст. Накатывает волна неуверенности. Нет! Плыви, плыви, плыви.
На другом конце комнаты Джулиет, высунув язык, трудится над новыми серьгами для своей ювелирной линии. Я встаю, потому что хочу взглянуть, что у нее получается. Но она пригвождает меня взглядом. «Перерыв еще не начался!»
Я ворчу, но сажусь обратно. Правило Джулиет заключается в том, что мы работаем по три часа, а потом делаем небольшой перерыв. Это серьезная перемена. Раньше я поступала наоборот: немного работала, а потом делала трехчасовую паузу.
Арабель одобрила бы методы Джулиет, вот что приходит мне в голову. Она всегда говорила, что мне просто нужно немного дисциплины, немного структуры, и тогда я воспарю. Я испытываю невероятный гнев по отношению к своей старой подруге, но в то же время скучаю по ней, по тому человеку, которым она мне казалась. Я еще не призналась в этом ни Джейд, ни, конечно, Дарси. Мы много общаемся втроем и жаждем увидеться, когда Дарси вернется. Боже, я не могу дождаться, когда смогу радостно обнять девочек, особенно Дарси, и обсудить все заново, потому что кто еще когда-нибудь поймет, кроме нас троих?
Но я не обсуждала с ними Арабель. Это слишком тяжело. Слишком щекотливо, чтобы писать об этом. Тем не менее, я призналась Джулиет, что чувствую по поводу всего остального. Между нами больше нет секретов.
Я беру кисть и смотрю в открытое окно мансарды, во двор. Я сменила место жительства всего пару дней назад, сняв квартирку с Джулиет напополам. Нам требовалось начать с чистого листа, хотя, признаться, мне было трудно попрощаться с моим деревом, которое так любезно доросло до окна моего прежнего дома. Однако есть новое дерево, крепкий дуб, далеко, но как раз в поле моего зрения. Я наблюдаю за ним уже некоторое время, его листья трепещут на ветру. И, может быть, это глупо, но почему-то мне кажется, что всеми теми невидимыми способами, которыми деревья растут, его ветви уже тянутся к нашему окну.
Глава сорок третья
Джейд
Папа в своем кабинете рассматривает картину. Я присоединяюсь к нему, кладу руку ему на предплечье. Какое-то время мы словно загипнотизированы. Неважно, сколько раз я уже видела этот сюжет, в нем каждый раз обнаруживается что-то новое. Восторженное чувство, испытанное от наброска, усиливается при виде этого холста. Это трудно понять, пока ты не увидишь картину воочию. После стольких лет она, наконец, предстает перед нами вживую. Мои глаза следуют за дымом, вьющимся из печных труб, за изогнутыми крышами, величественными кипарисами, устремленными в небо. Небеса встречаются с землей на картине и прямо сейчас, здесь в этой комнате.
– Все закончилось, – говорю я папе. – Наконец-то все закончилось.
Я смотрю на него, но он где-то совсем в другом месте. Я так сильно хочу, чтобы он заплакал. Чтобы прошлое стерлось из его памяти. Эта картина – она стала апогеем всего. Я пыталась защитить семью Дарси, одновременно защищая отца. Я должна была давно предать все гласности. Я должна была хотя бы попробовать. Мы могли бы вернуть нашу картину раньше. Мы с Дарси могли бы узнать, что на самом деле приходимся друг другу двоюродными сестрами. Она еще даже толком не познакомилась со своим дядей, просто отправила ему сообщение из Франции по
Он поворачивается ко мне, но его глаза не такие ясные, как мне хотелось бы, не как воздух после хорошего дождя.