Жаклин Голдис – Шато (страница 40)

– Дарси, – начинает она грустным, извиняющимся, немного беспомощным тоном. Но сразу замолкает. Что тут вообще можно сказать?

Верно. Арабель собирается повидаться с Оливером. И это катастрофа.

Глава двадцать шестая

Арабель

Я везу Олли в Горд, самый симпатичный городок в Провансе. По дороге мы почти не разговариваем, но держимся за руки, и этого мне пока достаточно. Я все еще перевариваю все, что произошло с Mamie. Я пока не рассказала Олли. Я не готова. Ситуация поменялась, и мне страшно. И прямо сейчас я просто хочу немного побыть с ним в тишине, прежде чем нам придется обо всем поговорить. О многом.

Я резко поворачиваю. Олли отпускает мою ладонь, будто мне это необходимо, чтобы крепче держать руль и не подвергать наши жизни опасности, но я снова сжимаю его пальцы, продолжая вести машину одной рукой. Мне это несложно, я хорошо управляюсь с автомобилем. Олли вцепился в боковую ручку.

Звонит мой телефон, и я отпускаю его руку. Я могу вести машину одной левой, но совсем без рук – никак. Мое сердце начинает колотиться, и это не из-за подъема вверх или скорости вождения. Что, если с Mamie случилось что-то еще? Шок от нападения наконец прошел. Может быть, мне не следовало оставлять ее? Это было эгоистично – бросать ее там одну. Я собираюсь развернуться, но взглянув на телефон, обнаруживаю, что звонит Жанкарло. Несколько мгновений я смотрю на экран, одновременно давлю на газ, чтобы обогнать гигантский грузовик.

– Господи. – Кажется, Олли вспотел.

Я переключаю гаджет на беззвучный режим. Я, конечно, вчера поговорила с Жанкарло, но он не в курсе последних событий и, разумеется, не знает об Олли.

Если Олли и видел, кто мне звонил, он не подал виду.

– Куда мы едем? – интересуется он. – Мы могли бы просто остаться в Сен-Реми. – Он делает паузу.

Да. Сен-Реми полон воспоминаний о его семье, о жене. Я хочу отвезти его в новое место, непохожее на остальные. Куда-нибудь, где по крайней мере на час, мы сможем быть другими людьми, не мужем и лучшей подругой Дарси. И не будем вовлечены в эту паутину ужасных преступлений и насилия.

– Я все еще не могу поверить, что она знает, – признается Олли.

Он о Дарси.

– Понимаю.

– И я все еще недоумеваю, зачем тебе нужно было рассказывать ей.

– Это было наше алиби…

– Но оно нам и не требовалось! У нас нет мотива! И…

– Раф слышал твою машину. Джейд – шаги. Это выплыло бы наружу. И нас бы выставили виноватыми, учитывая, что мы скрыли факт твоего присутствия.

Стало тихо, затем он произносит:

– Ты же знаешь, что она кое-что нашла у меня в кармане. – Это утверждение, а не вопрос.

– Что ты имеешь в виду? Нет, не знаю. – Я бросаю на него быстрый взгляд.

– Перед отъездом. Она нашла одну из твоих… – Он неопределенно тычет в меня, никоим образом не объясняя, на что именно указывает.

– Одну из моих что?

– Тех штучек, которыми ты завязываешь волосы.

– Merde!

– Н-да.

– Что ты сказал?

Он пожимает плечами.

– Что-то о том, что я, должно быть, где-то подобрал это и по рассеянности сунул в карман.

– Merde! – повторяю я, задумываясь. – Какого цвета она была?

– Черная.

– Тогда… ты ведь мог сказать, что это для твоего хвоста. – Я не так уж и шучу, потому что в последнее время он отрастил довольно внушительную шевелюру.

– Черный шелк, – говорит он очень невесело. – И я не делаю хвост.

– Ладно, – бормочу я.

Олли делает глубокий вдох. Всегда видно, когда он не решается что-то спросить. Это одно из его наименее привлекательных качеств.

– Просто любопытно, почему она была у меня в кармане?

Я чувствую, как гнев подступает к горлу.

– Ты думаешь, я специально положила тебе в карман эту резинку?

– Я этого не утверждал. Это просто странно, вот и все.

Я в ярости. Мне хочется вскочить со своего места и придушить его, вот что я чувствую.

– Я даже не пользуюсь духами, когда мы вместе, Олли. А я имею привычку всегда ими пользоваться! Но я не хочу, чтобы от тебя пахло, как от меня. Дарси – одна из моих лучших подруг! Она моя семья. Честно говоря, я знаю ее гораздо дольше, чем ты. Я не пытаюсь причинить ей боль.

Я в бешенстве и кричу так, что вижу, как на руль брызжет слюна. Не самая привлекательная картина, но к черту. К черту его!

– Прости, Ар, – мягко произносит он, кладет свою руку на мою и тело предательски реагирует на прикосновение. – Это просто…

– Да. – Мое сердце все еще колотится в груди. – Так и есть.

Приближается деревня, белые каменные дома, врезанные в скалу, с вкраплениями зеленых деревьев, которые с такого расстояния выглядят как головки брокколи. Я останавливаюсь у места с чудесным видом. Как бы я ни была расстроена, хочу, чтобы Оливер насладился им. Мы смотрим друг на друга и безмолвно решаем закончить этот разговор.

– Давай же, – лицо Олли расплывается в его неидеальной, обезоруживающей улыбке. – Давай сфотографируемся.

Мы вылезаем из машины и стоим на обочине, обдуваемые ветром, глядя на Люберон. Мы приехали достаточно рано, чтобы темные тени еще не опустились на часть деревни, расположенную ниже по склону. Она причудливая: сразу представляются счастливые семьи, живущие в маленьких домиках, они глядят на свои сельскохозяйственные угодья и обсуждают счастливые семейные темы. Это романтическая деревня, в моем понимании. Я вспоминаю старый фильм с Грейс Келли и Кэрри Грантом, крутые повороты в их поездке над Монако, в одной долгой игре в обольщение. Это место вызывает во мне ощущение, что нынешний момент тоже создан Голливудом для остроты восприятия. До сих пор мы с Олли ездили только по Нью-Йорку, по городским отелям. Мы останавливались в Four Seasons, не абы где, а не так давно мы сбежали на несколько дней в Беркшир, когда я сказала девочкам, что возвращаюсь домой, а Олли сообщил Дарси, что у него появилась работа. Какая может быть работа у испытывающего трудности музыканта на севере штата? Но Олли придумал историю о посещении концертных площадок и собеседовании с барабанщиком. Он хорош в отмазках, вот в чем дело.

Мы делаем селфи, благодаря длинным рукам Олли. Но он не целует меня в щеку, а мне в данный момент не хочется целовать его. Я внимательно рассматриваю фотографию. Обдуваемые ветром, мы выглядим счастливыми. Но Олли говорит:

– Какая тяжелая неделя. Для всех.

– Олли… – Я набираюсь смелости. – О ком из нас ты беспокоишься больше? – спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить. – Ты прав, это была очень тяжелая неделя для всех.

– Ради всего святого, Ар! – Он выглядит сердитым, или за этим есть что-то еще, чего я не могу расшифровать. Несмотря на то, что я словно у края пропасти, в ожидании его ответа, «Ар» всегда заставляет мое сердце биться чаще. Он произносит это с мичиганским «а», так что это звучит воздушно. Все остальные, включая Жанкарло, зовут меня Бель. Фамилия Оливера Белл, так что у нас созвучные имена. С тех пор, как я с ним познакомилась, он всегда говорил, что слишком странно называть меня по имени, которое ассоциируется у него с собственной фамилией. Поэтому я – Ар. Раньше я думала, что эта похожесть была знаком. «Бель Белл, – сказал он недавно небрежно и рассмеялся. – Можешь себе представить?»

Вполне могу. Но вместо того, чтобы сказать это, я лишь загадочно улыбнулась.

Я больше не загадочная. Я подталкиваю нас к краю, возможно, слишком настойчиво. Сейчас он устало смотрит на меня, словно надеется, что я откажусь от вопроса, о ком из нас он беспокоится больше, обо мне или о Дарси. Но я не собираюсь отступать.

Внезапно мне до смерти хочется услышать в этом голливудском уголке какую-нибудь голливудскую реплику. Я не жду, что Олли скажет, что волнуется только обо мне. Конечно нет. Речь идет о матери его детей. И она только что потеряла свою бабушку, причем ужасным образом. Черт возьми, я тоже люблю Дарси – несмотря на то, что из-за истории с Олли кажется, будто это не так. Мне просто нужно что-то успокаивающее в это очень напряженное, пугающее время. Что-то подтверждающее, как много я для него значу. Ведь то, что случилось с нами – и мы оба это осознаем – нельзя было подчинить своей воле, как океан.

На ум приходит единственное мое воспоминание об отце – купание с ним в Лионском заливе. Я помню, как стояла в сильном течении, и как ни старалась, вода несла меня туда, куда ей хотелось. Но все равно мне было весело, как никогда! В какой-то момент я остановилась и закричала: «Папа, солнце разбрызгивает конфетти по морю, как на моем дне рождения!» Я не помнила сам день рождения, но отчетливо запомнила этот момент. Как сильно мои родители любили меня, как они все вокруг осыпали конфетти. Сразу после того, как я завизжала от восторга, волна снова поглотила меня.

В конце концов отец вытащил меня, барахтающуюся, наглотавшуюся соленой воды. Он накричал на меня за то, что я уплыла от него. «Ты думаешь, что можешь сдвинуть море с места? Заставить его делать то, чего хочешь ты?» Потом он увидел, что я напугана, и немного смягчился: «Море большое и могучее, Арабель. Ты не можешь бороться с ним. Однажды оно станет свирепым и неспокойным, как сегодня, и ты должна быть осторожна. Даже если на следующий день будет штиль и спокойствие».

Этот эпизод не покидал меня всю жизнь. Единственное воспоминание и только об отце, только об одном из родителей, которое я прокручивала миллион раз. Застывший во времени гнев, а затем любовь. Морская вода, сверкающая на его карамельной коже, его глаза – карие или даже черные? Mamie не знает. Моя мать – ее дочь, поэтому бабушка никогда не изучала глаза моего отца, а фотографии не дают ответа. Мои родители – единственные дети в своих семьях, и судить об их внешности можно лишь по мне. Тем не менее так много вопросов, которые я держу глубоко в себе, потому что какой смысл их задавать, зная, что ответа нет? Просто мне всегда казалось, что память что-то значит. Или, другими словами, я всегда пыталась придать ей такую форму, чтобы она что-то значила. И когда я встретила Олли, я, наконец, поняла. Мы не можем сдвинуть море с места. Мы могли бы попытаться, позволить другим вмешаться. Но, в конечном счете, мы так и не смогли бы заставить его сделать ничего иного, кроме того, что должно произойти, если мы оба рухнем в него.