Жаклин Голдис – Шато (страница 31)

Я вспоминаю, что сказала Арабель о мотивах убийства. Деньги. Сложно не думать, что произойдет, если станет известно, что Серафина поддерживала меня материально.

И я не могу не задаваться вопросом, прекратится ли эта помощь сейчас или каким-то образом продолжится.

– Как ты считаешь, Сильви оправится? – тихо спрашиваю я, пока мы ждем масло.

– Нет. – Подруга закрывает глаза, и я вижу, как острая боль отражается в едва заметной складке между бровей. – Не думаю, что Mamie скоро оправится. Возможно, никогда. Моя бабушка… она любила Серафину. Она любила ее больше всех на свете, не считая меня.

Арабель зажмуривается, затем открывает глаза, но смотрит в сторону, и мне кажется, что она плачет. Моя подруга очень хорошо скрывает свои эмоции, но это, должно быть, очень тяжело для нее. И пусть она виновата в том, что произошло с Оливером, она явно любит его. Она бы не предала Дарси и Жанкарло из-за чего-то меньшего, чем любовь. И она выросла рядом с Серафиной. А бедная Сильви фактически была ей матерью, возможно, даже больше, чем матерью. Она – целый мир для Арабель, это ясно как божий день.

– Ты давно о них знаешь? – спрашиваю я. – Ты никогда не говорила об этом.

– Это было не мое дело, – говорит Арабель. – И я умею хранить секреты. Тебе это известно.

Это правда. Она – тот человек, которому можно довериться, если не хочешь, чтобы кто-то еще об этом знал. Всякий раз, когда я откровенничала с ней, она утверждала, что не расскажет даже Жанкарло, и я верила, хотя сейчас нахожу это немного странным.

Мы берем макароны Ancienne. А потом, пока Арабель продолжает болтать с кем-то еще, я прохожу через уголок с медом и чаем, затем мимо полок с нугой, карамелью и фруктовым джемом и останавливаюсь, чтобы задержаться в отделе товаров для дома. Я разглядываю, оцениваю и в итоге хочу купить все великолепные хлопковые полотенца с рисунком toile de Jouy[60], особенно горчично-желтые кухонные полотенца с причудливой пасторальной сценой, которые, к сожалению, не сочетаются с моей городской черно-белой квартирой, заполненной растениями. Поэтому я выбираю белые керамические чашки с надписью «Маленький Марсель» с синими и красными полосками.

Я засовываю упаковку с чашками под мышку и проверяю свои сообщения и Instagram. Мама интересуется, как дела, а двоюродный брат Арни прислал мем. Я ни с кем не обсуждала убийство Серафины, только с подругами, которые пережили это вместе со мной. Единственный человек, которому я хотела бы довериться, – это Джулиет.

Я прокручиваю ее страницу. Последняя опубликованная фотография, где она с собакой, лохматой, черной, уродливой дворняжкой, которая часто появлялась в нашей квартире. Джулиет смеется, уткнувшись в шерсть животного. Я увеличиваю ее сияющую улыбку. Боль такая, будто бы я падаю в заросли кактусов. Беда в том, что иголки кактусов можно удалить, но боль от них будет проходить еще долго.

Встретившись с Арабель у кассы, я вручаю ей поздравительную открытку, которую выбрала на одном из стендов. На ней акварелью нарисована собака с дуделкой-язычком для вечеринок в зубах. «Счастливой годовщины свадьбы!» – гласит надпись.

Она в недоумении переворачивает ее.

– Bonjour! – приветствует она кассиршу и возвращает мне открытку.

– С годовщиной! Я имею в виду тебя и Жанкарло, – многозначительно говорю я. – Ты же знаешь, я помню все даты. Восемь лет назад мы были в Сен-Тропе…

– Да, да. – Она разгружает тележку. – К чему ты клонишь?

– Я хочу сказать, что думала о том, чтобы купить тебе эту открытку, но теперь уже и не знаю, поздравлять тебя с годовщиной брака или с его распадом. Пожалуй, подожду, пока ты не введешь меня в курс дела.

Арабель морщится, выкладывая баклажаны на прилавок.

– Bon, в машине я все объясню.

– Что ты хочешь знать? – спрашивает она, заводя двигатель и кладя указательный палец на рычаг стеклоподъемника.

– Нет, – прошу я, пока мы маневрируем по улицам, направляясь за город. – Не опускай окна. Я хочу слышать тебя. И сбавь обороты. Потому что жить я тоже хочу.

Она слегка улыбается. Убирает палец с рычага.

– Ну, не сдерживайся.

– Не сдерживаться? Ох, Бель, я же не пытаюсь допрашивать тебя. Просто… мне необходимо знать, что происходит. Я имею в виду… Послушай, ты знаешь, что ты моя лучшая подруга…

– Но? – продолжает она.

Мы сейчас на пути к Глануму, мимо проносятся тучные золотистые пшеничные поля.

– Но… – Я размышляю, как бы это сказать. – Дарси тоже моя лучшая подруга. И я просто не понимаю, как ты могла так поступить с ней. Быть с Оливером… в доме ее бабушки.

– Это и мой дом тоже, – тихо произносит Арабель.

Эта фраза словно щелчок. Полагаю, я никогда не задумывалась о шато как о доме Бель. Но, на самом деле, это такой же ее дом, как и Дарси. Может быть, даже больше, в некотором смысле. Она выросла в нем, в то время как Дарси в основном жила в Нью-Йорке с мамой, пусть даже эта жизнь не была идеальной.

– Я знаю, что он и твой. Но, Бель, это Оливер! Оливер – муж Дарси.

– Тебе кажется, я не понимаю? По-твоему, я сделала это нарочно? – Арабель надевает свои авиаторы, но не раньше, чем я с удивлением замечаю, как по ее щеке скатывается слеза. Арабель не плакса. – Дарси мне как сестра, Викс. Возможно, наша четверка действительно еще больше сблизила нас, но мы выросли как сестры. Я обожаю ее. Это правда. Я знаю, ты можешь мне не поверить, но с Олли… просто так случилось.

– Как такое могло просто случиться?

– Не знаю. Иногда жизнь делает неожиданный зигзаг, и ты подчиняешься, t’sais[61]? Я не хочу показаться бессердечной, потому что, поверь мне, в последнее время я порой едва могу функционировать из-за вины и стыда, которые испытываю. Все еще испытываю. C’est la vie[62], я полагаю.

– И кто же из вас сделал зигзаг – Оливер или ты? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Арабель тяжело вздыхает. – Это случилось… мы сидели за ужином. Наши пальцы соприкоснулись. Это было… Ладно, я знаю, это прозвучит плохо. Но это было словно электричество. Какое-то время у нас с Жанкарло были натянутые отношения, и вдруг я обратила внимание на Олли. Мне казалось, что я неожиданно заметила его. И поняла, что он почувствовал то же самое.

– Как ты догадалась?

– Просто поняла, и все.

Я киваю. Я понимаю, как происходит подобное, еще до того, как осознаешь, что произошло. Я была поражена Джулиет с самого начала, как только встретила ее на выставке креативщиков. И я была уверена, что тоже заинтересовала ее, еще до того, как она обратилась ко мне под необычным предлогом.

– После одного из моих книжных мероприятий Дарси устала и поехала домой сменить няню, а Олли остался с нами, потом внезапно все ушли, возможно, мы были немного навеселе, но думаю, мы просто взглянули друг на друга и…

Я чувствую, что она переживает это заново, с некоторой ностальгией. Не намеренно, нет. Я знаю Бель, у нее золотое сердце. Она постоянно поддерживала меня во время моей болезни, и на протяжении многих лет была рядом с нами. Но вот оно – любовь, как и деньги, размывает мораль.

Я думаю о Серафине и о том, что все эти годы она спасала меня от участи голодного художника. Отдавала деньги без каких бы то ни было причин. Однако в какой-то момент всегда возникают условия.

– Ты занималась с ним сексом в шато, когда Дарси спала наверху, – тихо напоминаю я.

– Ты ведь не забудешь об этом, не так ли? Полагаю, никто не забудет. Тебе не приходит в голову, что я виню себя даже больше, чем ты? Я не представляла, что Дарси узнает. Мне казалось, что нет никаких рисков. Я точно не могла поехать к нему, из-за детей. Что, если кто-то из них проснулся бы посреди ночи? Я решила, что здесь все напились, вырубились. Он пришел, когда я была уверена, что Дарси спит в своей комнате, и должен был уйти вскоре после восхода солнца, не опасаясь, что кто-нибудь об этом узнает. Но потом…

– Потом… – повторяю я.

– Я тоже любила Серафину, t’sais? – В том, как она это говорит, есть что-то мучительное, опустошающее. – Конечно, тяжелее всего Дарси. Я хочу быть рядом с ней, но не могу. И все же Серафина была для меня такой же матерью, как и Mamie. У меня не было родителей. Я выросла с ними и Ренье. Хочешь верь, хочешь нет, но именно Серафина научила меня плавать. Она научила меня играть в петанк. Моя бабушка была занята работой, но Серафина была женщиной праздной. У нее было много свободного времени, и она проводила его со мной. Она всегда поощряла мою любовь к готовке. Она… я многим ей обязана. И я опустошена, Викс. Я абсолютно опустошена тем, что ее больше нет.

Голос Арабель дрожит, и она вытирает уголки глаз. Я никогда не видела, чтобы она настолько теряла самообладание, и я потрясена.

Мы сворачиваем на знакомую длинную живописную дорогу, ведущую к шато. Внезапно Арабель глушит двигатель и кладет голову на руки, лежащие на руле.

– Бель… – Я поглаживаю ее по спине, рисуя круги большим пальцем, так обычно делала моя мама, когда мне было грустно или страшно.

– Мне не нужно, чтобы ты меня жалела, – произносит она приглушенным голосом. – Я сама виновата.

– Ты откажешься от него? – Неловко допытываться, но я должна знать.

Молчание. Но я знала ответ, не так ли?

Затем она говорит нечто неожиданное.

– Ты осуждаешь меня. Я знаю, что это так, Викс. И у тебя есть на это полное право. Но что насчет вас с Джулиет?