Жаклин Голдис – Шато (страница 30)

– Тайна? – переспрашивает Викс.

– Ну, вроде чтобы что-то скрыть. И тебе это не кажется странным?

– Что именно?

– Что Серафина хотела нам всем что-то сказать этим утром? Она сделала на этом акцент вчера вечером за ужином.

– Верно…

– Ну и как ты думаешь, что она хотела нам сообщить? Тебе не кажется, что это может иметь какое-то отношение к тому, почему ее убили?

– Не знаю, Бель.

– Да. Я тоже.

Некоторое время мы едем молча.

– Как же тогда Раф вписывается в это? – наконец не выдерживает Викс.

– Мы едва обменялись с ним двумя словами. – Я пожимаю плечами, поворачиваю в сторону города, улавливая приятный запах лаванды с близлежащего поля. Я могла бы проехать по этому маршруту во сне. Это моя самая любимая дорога на свете, потому что она ведет и к шато, и от него. Есть в жизни места – и люди тоже – которые подобны мечам с обоюдоострым лезвием. Лучшее и худшее невероятным образом объединено в одно целое.

– Это все просто безумие. – Я провожу рукой по своим волосам. Возможно, у меня более богатый гардероб, чем у большинства француженок-минималисток, однако я ценю художественный беспорядок – когда прическа растрепана, пуговицы расстегнуты, подводка небрежна.

– Если бы мне пришлось угадывать, я бы предположила, что у Рафа двойной мотив. Тайна и деньги. Может быть, она оставила ему что-то в завещании. Может быть, она угрожала вычеркнуть его или…

– Завещание! О Боже! – Викс зажимает рот рукой. – Ты думаешь, она что-то оставила Рафу? Но почему? Он для нее просто случайный человек, верно? Незнакомец. Она бы этого не сделала.

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Полагаю, все прояснится достаточно скоро. Копы хорошенько покопаются в этом. По крайней мере, надеюсь, что они это сделают. С жандармерией никогда не знаешь наверняка. Они не славятся быстротой или тщательностью.

– Я даже не подумала о завещании. – Я вижу, как Викс занимается арифметикой в уме. – У Серафины, должно быть, огромное состояние, Бель.

– Огромное состояние, – соглашаюсь я. – Уверена, что скоро мы получим весточку от ее адвоката. Я бы предположила, что Дарси теперь станет очень богатой женщиной.

– Вау. Дарси не помешали бы деньги, это я точно знаю.

– В самом деле? У нее проблемы с деньгами? – Мне известно кое-что от Олли, но мне интересно, что слышала Викс.

Она краснеет.

– Я не уверена. Просто… думаю. Послушай, лучше она сама расскажет, если захочет.

– Правильно. – Я грустно смеюсь.

– О, точно. – Викс замолкает. Я вижу, что она взвешивает, стоит ли начинать говорить про Олли или подождать. – Ну, если у нее и были проблемы с деньгами, то сейчас они закончатся. Но что насчет Сильви? Могла ли Серафина оставить шато ей?

– Нет. – Я качаю головой. – Особняк принадлежал семье Ренье, а по французским законам о наследовании он переходит к жене только пожизненно, затем к наследникам. А Антуана давно нет.

– Антуана?

– Отец Дарси. Он умер от сердечного приступа, когда она была маленькой. Не настолько, как я… – Боже, зачем я заговорила об этом? – Думаю, ей было лет шесть.

– Точно. – Викс замолкает. – Я и забыла его имя. У вас с ней так много общего. Я никогда не задумывалась об этом.

Я делаю паузу, потом говорю:

– Да, полагаю, так оно и есть.

– О черт! – выдыхает она.

– Итак, Дарси – единственная наследница, – быстро говорю я. – Но у Серафины были и другие значительные активы. По закону она должна оставить определенную долю Дарси, но я уверена, что она обеспечила и мою бабушку. По крайней мере, я на это надеюсь.

– У меня голова идет кругом, – вздыхает Викс.

– Надо думать. – Я прижимаю руку к груди там, где сердце. Олли… я думаю об Олли, о том, как он обнимал меня всего несколько часов назад. После всего случившегося думать о его объятиях – безумие. Или же это самая разумная мысль.

– Как считаешь, тот аккаунт в Instagram имеет какое-то отношение к случившемуся? – продолжает Викс.

– Ты имеешь в виду @imwatchingyou88? Может быть. В смысле, вполне вероятно. Каковы шансы, что это совпадение? Я рассказала об этом офицерам.

– Правда? – Голос Викс звучит удивленно. – Я совсем забыла упомянуть об этом.

– Кстати, мы сегодня ничего не получали от нашего интернет-друга. Странно, да?

– Странно, – вторит Викс.

Наконец, мы едем по городу, спускаемся по причудливому, обсаженному кипарисами и тополями бульвару Виктора Гюго, который знаком мне с детства. Я заехала на свой любимый рынок. На мой взгляд, это самый красивый продуктовый базар в мире. Кроме того, я знакома с его владельцем, и мы всегда беседуем о луке-порее или травах, которые разложены в красивом каменном фонтанчике – расскажите мне, где еще так делают! У них есть самый потрясающий отдел товаров для дома, который только можно себе представить, и лучшие местные цветы – я могла бы провести на этом рынке всю жизнь. Мы, люди, умерли бы без еды. Зачахли. Возможно, поэтому я так люблю все это – такое обыденное и жизнеутверждающее. Или дело в том, что моя бабушка – повар, поэтому я тоже им стала. Порой все действительно очень просто.

– Бель? – начинает Викс, как только я паркуюсь и выключаю двигатель.

– Да?

– Мы можем поговорить о твоих отношениях с Оливером?

– Да. – Я открываю дверь. – Но только когда вернемся в машину. Сначала купим еды. И мы не будем портить этот процесс.

Глава двадцать вторая

Викс

Французские рынки, бесспорно, невероятно симпатичные, они похожи на яркие бутафорские ярмарки, созданные специально для съемок фильма. Мы заходим в овощной отдел с бесконечными рядами самых потрясающих блестящих овощей, над которыми красуется ряд стеклянных бутылок velouté de tomates[57]. Я не люблю помидоры, но мне хочется взять одну из них просто из-за привлекательного внешнего вида. Я поднимаю ее, показывая Бель.

– Нам это нужно?

– Конечно. – Арабель хватает бутылку и кладет в тележку. – Для соуса к пасте.

Она выбирает лук-порей, затем картофель, баклажаны, один из которых она катает на ладони, проверяя на наличие бог знает чего, прежде чем решить, что он подходит. Мы направляемся в отдел макаронных изделий. Одно то, как выложена паста, уже радует глаз – разные сорта, в коробках в деревенском стиле, на каждой указано, из какой области Франции или Италии она родом. Мы выбираем феттучини – по заверениям Арабель, они просто фантастические. Затем мы получаем дюжину коричневых яиц, распределенных по двум синим упаковкам. Я морщусь, и подруга это замечает.

– На этих яйцах перья? – Я осторожно трогаю одно.

– Во Франции яйца не моют и не дезинфицируют. – Арабель прищелкивает языком. – Перья, прилипшие к ним, – это совершенно нормально. Ладно. – Она хлопает в ладоши. – Ты возьмешь нам вина. Я куплю цыплят.

– Цыплят?

– Для обычной chicken francese[58].

Конечно. Предоставьте Арабель приготовить нам экстравагантное блюдо в этот ужасный, отвратительный, очень плохой день! Я понимаю, что это звучит бессердечно даже в мыслях. Приготовление пищи – это ее терапия, а кормить людей – способ высказать любовь к ним. И нам всем не помешало бы хорошо поесть после всего произошедшего. Особенно после произошедшего. И особенно Дарси и Сильви. Нужно готовить для скорбящих, я это помню.

Я захожу в отдел напитков, и мне требуется время, чтобы выбрать две бутылки розового вина Barbabelle. У него оригинальная этикетка с изображением парня, борода которого состоит из цветов.

– Ты знакома с этим вином? – интересуется Арабель, когда я укладываю его в нашу корзину.

– Картинка симпатичная. По моему опыту, это хороший показатель.

Арабель снисходительно улыбается.

Мы останавливаемся у прилавка с сыром, чтобы купить масло на развес. Арабель берет полкило, что кажется мне чересчур, но шеф-повар она, а я просто счастливый едок.

Боже, как мне здесь нравится, думаю я, наблюдая, как мужчина в щегольском берете зачерпывает свежее сливочное масло из горки. Я всегда испытываю какое-то необыкновенно сильное чувство дома, находясь во Франции, что странно, учитывая, как плохо я владею языком и не всегда правильно понимаю культурные нормы. Нью-Йорк кажется домом для любого человека, улицы забиты людьми. Когда-то мне это нравилось, но, взрослея, я чувствовала, что отличаюсь от них. Единственное слово, которым можно описать моих родителей, – стрейтэйджеры[59], а я рано поняла, что другая. Авиньон – то место, где я встретила людей, которых считаю своими. Пейзажи Прованса приводили меня в своего рода художественное исступление, и я могла неделями делать наброски и писать красками. Эти работы оказались лучшими из всех, что я когда-либо создавала, до или после. В них была жизнь. Задор. Изюминка. Они укрепили мое желание пойти ва-банк в своих творческих устремлениях. И они заставили Серафину обратить внимание на мой художественный талант, что сыграло в моей жизни важнейшую роль.

Сен-Реми тоже всегда казался домом. Серафина сделала для этого все, поощряя мою художественную карьеру. Но в том интересе, который она проявляла ко мне, было нечто большее, как мне теперь кажется. Я все еще потрясена откровением Арабель о том, что Сильви и Серафина были близки долгие годы. Полагаю, теперь я лучше понимаю Серафину, понимаю, почему во мне она увидела себя. Однажды она призналась мне, что любила рисовать, но, когда вышла замуж, ей пришлось забросить творчество. Похоже, во мне она увидела то, что ей приходилось подавлять, и, поддерживая меня, она завуалированно оправдывала себя. И я принимала ее поддержку все эти годы.