Зарима Гайнетдинова – Последние из Энары. Книга 1 (страница 4)

«Ещё чуть-чуть!» – сквозь зубы выдавил Андрей, не сбавляя темпа. Его кулаки в бинтах методично долбили тяжёлую боксёрскую грушу, подаренную на день рождения. Каждый удар был не просто тренировкой мышц. Это был ритм. Ритм готовности. Они придут. Или найдут нас. Я должен быть сильнее. Быстрее. Лучше.

Но даже эту всепоглощающую ярость он учился контролировать. Как он умел замедлять сердцебиение на охоте, так же он заставлял себя успокоиться, когда заходил в школьный двор. Андрей – прилежный, немного замкнутый, но уважаемый одноклассниками парень – был такой же его маской, как и карие глаза. И в этой роли ему действительно было легче. Мария, его приёмная мать и учительница, занималась с ним дома, а потом помогла влиться в класс, соответствующий его возрасту и поразительным способностям. Именно в школьном коридоре, среди сверстников, он и познакомился с Максимом.

Максим был его полной противоположностью: коренастый, рыжеволосый, веснушчатый сгусток энергии. Он был на год младше и на голову ниже, но это не мешало ему болтать без умолку и смешить класс. Его светло-карие глаза всегда искрились озорством. Андрея тянуло к этой искренности, к этому простому, земному теплу, которого ему так не хватало.

Их дружба крепла. И вот однажды, возвращаясь из школы по просёлочной дороге, засыпанной первым жёлтым листом, Максим неожиданно замолчал. Потом оглянулся и сказал так тихо, что Андрей едва расслышал:

– Я открою тебе секрет. Но никому. Ни-ко-му. Мне… мама рассказывала.

Голос Макса дрогнул. Он редко говорил о матери, умершей год назад.

– Она говорила, что она… с другой планеты. Просила молчать. Но папа-то знает. Он её нашёл, в такой… капсуле, говорит. Спас. Потом они поженились. – Максим говорил торопливо, словно боялся, что слова закончатся раньше, чем хватит смелости. – Она рассказывала, как там жили, а потом… когда ей было пятнадцать, всех детей отправили на Землю. Планета умирала. Взрослые остались… до конца. Она просила не забывать корни. Говорила, мы тут не одни. Другие дети тоже где-то есть. Но искать… сигналить опасно. Могут выследить.

Андрей остановился как вкопанный. Кровь застучала в висках. Мир вокруг будто накренился, а потом встал на место, обретя наконец точку опоры. Он не был один. Судьба подарила ему не просто друга. Она подарила ему своего.

– Макс… – его собственный голос прозвучал хрипло. – Ты нашёл. Я… я принц. Королевства Понары.

Максим фыркнул, пытаясь сбросить напряжение шуткой: – Да брось! Мама говорила, у принцев глаза зелёные горят! А ну, покажи!

– Нельзя, – серьёзно покачал головой Андрей. – Иначе нас вычислят. И все, кто рядом… будут в опасности.

– А я могу кое-что, – вдруг сказал Максим, и в его голосе зазвучала гордость. – Мама научила. Смотри.

Он отступил на шаг, сконцентрировался. Взмахнул руками – не для красоты, а с чётким, отработанным движением. И случилось чудо. Его левый глаз остался светло-карим, а правый вспыхнул ярким, небесно-голубым светом, как осколок далёкой, живой звезды. В тот же миг воздух вокруг них сгустился, затрепетал. Андрей почувствовал лёгкое давление на кожу – невидимый, но прочный купол окружил их, заглушив звуки леса.

– Заступник… – прошептал Андрей, и в его голосе звучало благоговение. – Твоя мать была из рода Заступников. Ты можешь скрывать следы… Их не заметят. Держи щит.

Не колеблясь ни секунды, он снял с шеи простой кожаный шнурок с тщательно запрятанным под одеждой кулоном-маскировщиком. Отложил его на корягу. Закрыл глаза, делая глубокий вдох. Внутри него что-то щёлкнуло, сорвалось с цепи.

Он открыл глаза.

И два солнца – яркие, ядовито-изумрудные, полные древней власти – вспыхнули в сумерках башкирского леса. Это был свет далёкой Энары, свет трона, свет его крови. Он длился всего три секунды. Потом Андрей зажмурился, нащупал кулон, надел его. И когда снова посмотрел на друга, его глаза были привычными, тёмно-карими.

Максим стоял, не дыша. Его собственный голубой глаз погас, щит рухнул с тихим шелестом. На его веснушчатом лице застыла смесь изумления, страха и безграничного почтения.

– Мне… мне теперь кланяться тебе, что ли? – выдохнул он наконец.

Андрей рассмеялся. Звонко, по-мальчишечьи, впервые за долгие годы отпустив тяжкий груз абсолютного одиночества.

– Да ну тебя, – он ткнул друга в плечо. – Ты мой друг. И мой первый подданный в изгнании. Но главное – друг.

И они пошли дальше по дороге, к тёплому свету окон в Ташкинове. Но теперь их было двое. Две одинокие звёзды в чужом небе, нашедшие друг друга. И щит, и корона – вместе.

Элая росла в доме малютки, а потом – в детском доме Уфы. Мир для неё начинался с казённых стен, запаха каши и тихого гула чужих голосов. Земля дала ей имя Лина, и она уже почти не помнила, что когда-то её звали иначе. Только во сне к ней приходили обрывки другой жизни: ослепительные вспышки света среди звёзд, тёплые объятия, в которых тонуло всё, и мелодичная речь, слова которой она не могла разобрать, но интонации заставляли сердце сжиматься от тоски. Лица родителей в этих снах были размыты, как будто смотрелись в запотевшее зеркало. А на груди, под самой горловиной платья, всегда лежал прохладный амулет – капля серебристого металла с едва заметным рельефом. Она не знала, что это герб Энары. Она знала только одно, с животной, инстинктивной уверенностью: снимать нельзя. Беречь.

Ей исполнилось пять. Она была тихой, наблюдательной девочкой, которая предпочитала укромные уголки и разговоры с воображаемыми друзьями, которых, как она думала, только она и видела.

И вот в один ничем не примечательный день привычная тишина коридора была нарушена громкими, взволнованными голосами из кабинета директора. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было подслушать и подсмотреть. Лина, движимая детским любопытством, прилипла к щели.

Директор, Таисия Николаевна – строгая, но не злая женщина с усталыми глазами – стояла посреди кабинета. Перед ней – высокий полицейский в форме. А рядом с ним, почти затерявшись в складках его шинели, стояла девочка.

Лина замерла. Она видела много новых детей, но эта была… другая. На ней было нарядное красное платье, явно домашнее, праздничное, теперь безнадёжно помятое. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были заплетены в две аккуратные косы, но несколько прядей выбились, обрамляя бледное, испуганное личико. Они блестели в полоске света из окна, словно сами по себе излучали свет. Но глаза… Глаза были огромные, голубые, как два осколка весеннего льда, и абсолютно пустые. В них застыл такой ужас, что Лине стало холодно.

– …родителей обнаружили соседи. Зверски, – тихо, но чётко говорил полицейский, стараясь не смотреть на девочку. – Ребёнка нашли в шкафу. Спрятали, видимо… Замолчала. Словно воды в рот набрала. Бабушки покойны, тетя официально отказалась. Больше некому.

Таисия Николаевна тяжело вздохнула, проводя рукой по лбу. – Бедная душечка… Конечно, оставим. Комнату определим. Назовёте?

– Даша, семь лет – отчеканил полицейский.

В этот момент взгляд директрисы скользнул к двери и встретился с Лининым. В её глазах не было гнева, лишь усталая растерянность и какая-то новая мысль.

– Лина? Иди сюда, солнышко.

Сердце Лины ёкнуло. Она робко, крадучись, вошла в кабинет, чувствуя на себе тяжёлый взгляд незнакомого мужчины.

– Вот видишь, Дашенька, – голос Таисии Николаевны стал нарочито мягким, – это Лина. Она у нас хорошая, добрая девочка. Она тебе покажет, где ты будешь жить. Пойдёте вместе? Лина, отведи Дашу в вашу комнату. Посели её на соседнюю кровать, хорошо?

Лина кивнула, не в силах вымолвить слово. Она подошла к новой девочке и осторожно, как к раненой птичке, протянула руку. Даша не шевельнулась. Она просто смотрела сквозь неё, в какую-то свою, страшную точку в пространстве.

Тогда Лина сделала то, что подсказало ей её собственное, давно знакомое одиночество. Она не стала ждать. Она просто аккуратно обхватила пальцами холодную, неподвижную руку Даши и потянула за собой, из кабинета, в коридор, прочь от взрослых и их страшных разговоров.

Её рука была маленькой и тёплой. И в какой-то момент, уже на лестнице, пальцы Даши слабо сжались в ответ.

Лина робко повела Дашу в их общую спальню. Комната пахла детским мылом, пылью и тихой грустью.

– Вот тут живет Алина, – прошептала Лина, указывая на аккуратную кровать у окна. – Она… вредная. Тут Оля – она дружит с Алиной, поэтому я с ними не дружу. Они любят дразниться. А вот тут будет твоя кровать.

Лина потрогала прохладное покрывало на соседней койке.

– Тут раньше спала Катя, но её забрали в семью, – девочка грустно вздохнула, и в её глазах мелькнула тень той же надежды, что живёт в сердце каждого здешнего ребёнка. Они все мечтали, что однажды за ними придут. И все так же понимали, глубже, чем следовало в их годы, что многие так и останутся в этих стенах навсегда.

Вскоре принесли Дашины вещи – жалкий узелок из той самой квартиры, которая уже перестала быть домом. Квартиру, как пояснила воспитательница, предоставляли родителям-учёным от предприятия. Теперь она была чужая. И у Даши не осталось ничего, кроме этого узла и платья на плечах.

Лина, наблюдая, как подруга безучастно смотрит на свой скарб, решительно шагнула вперёд. Она взяла Дашу за холодную руку и, глядя прямо в её ещё пустые голубые глаза, спросила: