Зарима Гайнетдинова – Последние из Энары. Книга 1 (страница 6)
Через два дня, отпросившись с практики, она стояла в холодном, стерильном помещении банка с видом на Садовое кольцо. Всё происходило как в замедленной съёмке: проверка паспорта, подпись в десятке бумаг, вежливые, но безличные улыбки сотрудников. Потом её проводили в отдельную комнату с массивной стальной дверью. Сейф был небольшим, размером с обувную коробку.
Внутри лежало письмо в простом бумажном конверте и сберкнижка старого образца. Руки у Даши дрожали. Она сначала открыла письмо. Почерк отца, знакомый по редким открыткам из командировок.
Слёзы, которых не было при разлуке с Линой, хлынули потоком, заливая щёки и капая на пожелтевшую бумагу. Она плакала тихо, давясь от этого внезапного, запоздалого проявления родительской любви, которое пришло через годы молчания и страха.
Потом она открыла сберкнижку. И замерла. Сумма вклада. Она несколько раз моргнула, пересчитала нули. Десять миллионов рублей. Для её мира, мира ночных смен и подсчёта каждой копейки на еду, это было абсурдное, нереальное число. Цифра из параллельной вселенной.
Выйдя из банка, она не чувствовала земли под ногами. Шум Москвы не долетал до её ушей. В голове крутилась одна мысль: «Квартира. Своя. На двоих.»
Она не стала ждать. Страх, что деньги испарятся, что это мираж, заставил её действовать. Через риелтора, которого нашла по отзывам (самого дешёвого), через неделю нервных просмотров, она подписала договор купли-продажи. Небольшая двухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке в Бутово. Далеко от центра, долгая дорога на метро, но – своя. И, что важнее всего, в пятнадцати минутах ходьбы от того самого перинатального центра «Ласточка», где она уже работала. Центра для VIP-клиентов, куда приезжали рожать жёны олигархов, звёздочки и просто очень богатые люди.
В первую же ночь в пустой, пахнущей свежей краской квартире, сидя на полу у окна и глядя на море огней чужого спального района, Даша позвонила Лине.
– Сестра, – её голос дрожал, но уже не от усталости, а от счастья. – У нас есть дом. Настоящий. Жди меня. Скоро.
Квартира в Бутово стала спасением и новой клеткой одновременно. Спасением – потому что это был их дом, место, где когда-нибудь будет жить Лина. Клеткой – потому что за неё нужно было платить: коммуналка, еда, транспорт, учебники. Десять миллионов, казавшиеся космической суммой, при ближайшем рассмотрении оказались тонкой подушкой безопасности, а не билетом в беззаботную жизнь. Капитал нельзя было трогать. Это была священная корова, завещанная родителями. Значит, работа оставалась.
Учёба на первом курсе меда – это не романтичные сериалы про врачей. Это километры конспектов, латынь, которую нужно было зубрить до тошноты, и анатомичка, пахнущая формалином и отчаянием. А после пар – прямая дорога в перинатальный центр «Ласточка». Ночная смена санитарки.
Центр был другим миром. Миром глянца за бешеные деньги. Здесь в палатах-люкс пахло дорогими духами, а не антисептиком, с потолков лился приглушённый свет, а из окон открывался вид не на соседнюю панельку, а на подсвеченные кремлёвские звёзды (по крайней мере, в брошюре так писали). Но под этим глянцем кипела та же человеческая грязь, просто в более дорогой упаковке.
Даша, в своём синем, чуть поношенном халате, была здесь невидимкой. Прислугой. Мебелью. И некоторые «клиентки» этим пользовались с особым, изощрённым удовольствием.
– Эй, ты! Санитарочка! – крикнула однажды молодая женщина в шёлковом капоте, развалившись на кровати. Её лицо было идеальным, будто выточенным, а глаза – холодными, как стекло. – Воды пролила. Убери.
Даша посмотрела на пол. Рядом с тумбочкой стоял почти полный стакан воды – стоял ровно, не опрокинутый.
– Вы ничего не проливали, – тихо, но чётко сказала Даша, продолжая мыть пол шваброй в другом конце палаты.
– Я сказала – пролила! – голос зазвенел, как разбивающийся хрусталь. – Или ты мне грубишь? Один мой звонок мужу, и тебя завтра здесь не будет. Будешь полы в подвале инфекционки мыть!
В груди у Даши закипела знакомая, детдомовская ярость – ярость униженного, у которого отбирают последнее достоинство. Она выпрямилась.
– Понарожают тут… – сквозь зубы выдохнула она, не думая.
В палате повисла ледяная тишина. Женщина медленно поднялась, её идеальное лицо исказила гримаса бешенства.
– ЧТООО?! Ты… ты посмела?!
В этот момент в палату влетела дежурная медсестра, Надежда Петровна, женщина с усталыми, но добрыми глазами.
– Дашенька, иди, проверь пост на втором этаже, – быстро сказала она, заслоняя собой девушку от разъярённой роженицы. Потом, уже в коридоре, вздохнула: – Господи, ну зачем ты её дразнишь? Корона голову давит, гормоны, денег куры не клюют… Просто делай своё дело и помалкивай. Завтра она всё забудет.
Но Даша не забывала. Каждая такая стычка оставляла в дуще новую царапину. Она шла на лекции с таким чувством, будто тащила на плечах мешок с мокрым песком. На парах она боролась со сном, а преподаватели, особенно старый, язвительный профессор терапевтической патологии, видели в ней просто ещё одну сонную, нерадивую студентку.
– Видимо, Дарья у нас всё уже знает? – его сухой, насмешливый голос прозвучал прямо над её ухом.
Она вздрогнула, оторвав лоб от прохладной поверхности парты. Весь амфитеатр смотрел на неё, кто с усмешкой, кто с сочувствием. Над ней, подбоченившись, стоял сам профессор Крутов, лет семидесяти, в потёртом пиджаке.
– Ну-с, Дарья Константиновна, проснитесь. Пациент: женщина, 35 лет. Жалобы на резкую слабость, головокружение, мелькание «мушек» перед глазами. В анамнезе – миома матки. Ваш предварительный диагноз? И, главное, почему?
В голове у Даши был ватный туман от недосыпа. Она молчала, чувствуя, как горит лицо. Профессор покачал головой с театральным разочарованием.
– Так-то. А я-то думал, раз ночами где-то пропадаете, может, практику уже проходите. Ошибаюсь. Не утруждайтесь с ответом. Садитесь.
Этот «не утруждайтесь» прозвучал как приговор. Она села, уткнувшись в конспект, и до конца пары видела только расплывающиеся буквы и чувствовала жгучую, унизительную обиду. Обиду на себя, на систему, на эту невыносимую жизнь, где ты либо раб, либо неудачник.
Вечерняя смена в «Ласточке» в тот день казалась особенно тяжёлой. Даша мыла полы в пустом коридоре, механически двигая швабру, её мысли были далеко – в Уфе, с Линой, в том простом мире, где боль была хоть и острой, но понятной.
Внезапно тишину нарушил несвойственный для центра гул голосов и чьи-то торопливые шаги. Из ординаторской выскочила перепуганная Надежда Петровна.
– Даша, быстрее, в палату 214! Там… полиция. Дело серьёзное. Уберись там и не попадайся на глаза.
Даша кивнула, сердце ёкнуло. Полиция в их гламурном заведении? Это что-то из ряда вон.
Подойдя к двери палаты, она застыла. Внутри, среди разбросанных вещей и пустой кроватки, стояли трое мужчин в форме. Один – постарше, с усталым, но цепким взглядом следователя. Двое других – молодые. Один коренастый, с открытым лицом и каштановыми волосами. А второй…
Второй был высоким. Он стоял, чуть отстранившись, изучая что-то на подоконнике. Его профиль был резким, волосы – темными, как ночь. И когда он, почувствовав её взгляд, медленно обернулся, Даша увидела его глаза. Тёмные, как бездна, и такие же пустые. Но в этой пустоте горела какая-то своя, далёкая и очень знакомая боль. Боль одиночества в толпе. Точно такая же, как у неё.
Их взгляды встретились всего на секунду. Но этой секунды хватило.
Взгляд длился дольше, чем следовало. Он вырвал её из оцепенения усталости и вогнал в другое – в острое, животное любопытство, смешанное с тревогой. Молодой человек с тёмными глазами первым отвел взгляд, вернувшись к изучению подоконника, но напряжение в воздухе осталось.
Старший, представившийся лейтенантом Сорокиным, отрывисто объяснил ситуацию медсестре, а та, в свою очередь, кивнула в сторону Даши:
– Эта девочка, Дарья, тут с ночи была, на этом этаже дежурила. Может, что видела.
«Девочка». От этого слова в горле встал ком. Ей было восемнадцать, она содержала себя, училась в главном медицинском вузе страны, а в их глазах она всё ещё была девочкой, прислугой.
Лейтенант кивнул тому самому, коренастому парню.
– Дмитрий, опроси медсестёр. – Потом взгляд его скользнул по тёмным глазам. – Андрей. Ты. Опроси… санитарку. Как там тебя учили. Чётко, быстро.
Андрей. Имя упало в тишину палаты, как камень в воду. Он вздрогнул, словно его разбудили, и медленно повернулся. Его движения были не неуверенными, а сдержанными, будто он привык каждое действие обдумывать дважды. Он подошёл, и Даша невольно отступила на шаг – не от страха, а от неожиданной физической близости чужого, напряжённого мужского присутствия.
– Дарья Константиновна? – его голос был тихим, низким, без эмоций. Но в нём не было высокомерия лейтенанта или раздражения профессора. Он констатировал факт.