Зарима Гайнетдинова – Последние из Энары. Книга 1 (страница 7)

– Да, – выдавила она.

– Вы дежурили этой ночью на втором этаже?

– Да.

– Видели пациентку из палаты 214? Суррогатную мать.

– Видела. Когда обходила пост в три ночи. Она… спала. Или делала вид.

Он чуть склонил голову, записывая что-то в блокнот. Его почерк был чёткими, угловатыми.

– Замечали что-то необычное? Посетителей? Нервозность?

– Нет. Всё было тихо. Богатые клиенты редко кого пускают ночью.

Он кивнул, ещё что-то записал. Казалось, разговор окончен. Он уже поворачивался к лейтенанту, чтобы отчитаться, но вдруг остановился. Повернулся к ней снова. И спросил не как следователь, а как человек, который сам знает цену ночным сменам:

– Во сколько заканчиваете?

Вопрос прозвучал так неожиданно и так не по форме, что Даша растерялась.

– Я… я тут до утра. Потом на лекции, – пробормотала она, сама не понимая, зачем говорит лишнее.

– Так во сколько? – он повторил, и в его глазах на миг мелькнуло не терпение, а что-то другое. Настойчивость? Интерес?

– В шесть, – сдалась она.

Он ничего не сказал. Просто коротко кивнул, как будто получил важную оперативную информацию, и вернулся к лейтенанту. Даша, оглушённая этим странным обменом, продолжила уборку, но уже краем глаза следила за чёрной курткой в проёме двери. Они ушли так же быстро, как и появились, унеся с собой тревожную энергию происшествия.

Оставшуюся часть смены она двигалась на автопилоте. Мысли путались: пропавший ребёнок, холодные глаза того Андрея, его странный вопрос. «Во сколько заканчиваете?» Зачем это ему? Чтобы проверить алиби? Чтобы удостовериться, что она не сбежала вместе с сурмамой?

В шесть утра, сдирая с себя синий халат в раздевалке для персонала, она уже почти выкинула этот эпизод из головы, списав на общую нервозность. Ей нужно было успеть на восьмичасовую лекцию по биохимии. Она вышла через чёрный ход, на служебную парковку, где обычно стояли её ржавые «Жигули» сотрудников и пара дорогих иномарок начальства.

Утро было холодным, серым, московским. И у стены, прислонившись к чёрному мотоциклу без лишних бликов, стоял он.

Андрей. Он был в той же чёрной куртке, но без формы. Он смотрел прямо на выход, словно ждал. Увидев её, он не улыбнулся, не сделал приветственный жест. Он просто выпрямился.

Даша замерла на месте, сжимая в руке сумку с учебниками. Все её внутренние тревоги кричали: «Странно! Беги!». Но ноги не слушались. Она подошла.

– Я проводил оперативную работу в районе, – сказал он, как будто оправдываясь. Его голос в тишине утра звучал ещё глубже. – У вас далеко лекции? В Первый мед?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

– На метро сейчас не протолкнуться. – Он протянул ей шлем, который держал в руке. Чёрный, простой. – Я довезу. Быстрее будет.

Это был не вопрос. Это было предложение, от которого нельзя отказаться. Или можно, но тогда придётся объяснять самой себе, почему она так испугалась простой человеческой (пусть и странной) вежливости.

Она медленно взяла шлем. Он был тяжёлым и холодным снаружи, но внутри сохранил тепло.

– Я… я не…

– Садитесь, – перебил он, но не грубо. Словно спешил закончить этот неловкий ритуал до того, как передумает он сам. – Иначе опоздаете на биохимию к Крутову.

Он знал её расписание. От этого открытия по спине побежали мурашки.

Она надела шлем, неуклюже забралась на пассажирское сиденье за его спиной. Не знала, куда девать руки.

– Держитесь, – коротко бросил он, и мотоцикл рванул с места.

Ветер свистел в щели шлема, холодный и резкий. Москва, ещё сонная и серая, проносилась мимо. Она держалась за железную скобу за сиденьем, но на повороте инстинктивно вцепилась в его куртку. Материал был грубым, но под ним чувствовалось напряжение мышц. Он вёл мотоцикл уверенно, почти агрессивно, но без лишней бравады. Это был расчётливый, эффективный контроль.

И пока они мчались по пустеющим утренним улицам, у Даши в голове, поверх воя ветра и рёва мотора, стучала одна мысль: «Кто ты? И зачем тебе всё это?»

Она не знала, что у него в голове звучал почти тот же вопрос. Только с одним дополнением: «…и почему я не могу отвести от тебя взгляд?»

Мотоцикл, заглушив свой стальной рёв, замер у подножия громады медицинского университета. Внезапно наступившая тишина оглушила Дашу сильнее, чем лязг трамвая за спиной. Её руки, вцепившиеся в скобы сиденья, разжимались медленно, нехотя, будто отказывались отпускать этот миг стремительного бегства от реальности. Она сняла шлем, и тяжёлый пластик выскользнул из пальцев, глухо ударившись о брусчатку. Пшеничные волосы, примятые шлемом, рассыпались по плечам, и она машинально провела по ним ладонью, чувствуя странную неуместность этого жеста здесь и сейчас.

Он сидел перед ней, не оборачиваясь, его спина в чёрной куртке была напряжённой линией. Он ждал. Чего? Слова благодарности? Прощания?

Вместо этого прозвучал его голос, низкий и чуть хриплый от утреннего ветра:

– Когда у тебя выходной?

Вопрос врезался в сознание, как лезвие. Он был таким… бытовым. Таким неподходящим после ночи, полной полицейских протоколов, унизительных стычек и её собственного, ватного отчаяния. Логика, её верная защитница, кричала внутри: «Зачем он спрашивает? Что ему нужно? Скажи „не ваше дело“ и уходи. Быстро».

Но её язык, предательски вялый и непослушный, выдал другое:

– Завтра… смены нет.

Она прошептала это, и тут же внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Зачем? Откуда эта робость, эта детская откровенность? Где та Даша, что с холодным взглядом посылала куда подальше зарвавшихся «клиентов» и ехидных однокурсников? Она чувствовала себя обнажённой. Не физически, а как будто с неё сорвали привычный, колючий панцирь из сарказма и уверенности, и теперь ветерок московского утра дул прямо на незажившие синяки души.

Он просто кивнул. Один чёткий, лаконичный кивок, будто получил важный оперативный свод. Его глаза, такие тёмные и нечитаемые, на миг задержались на её лице. В них не было ни наглости, ни привычной мужской оценки. Было… внимание. Глубокое, почти аналитическое.

– Хорошо. Отдохни, – сказал он, и эти два слова прозвучали не как банальная вежливость, а как приказ. Приказ, от которого почему-то стало теплее.

Он тронул мотоцикл, и через секунду его чёрная фигура растворилась в утреннем потоке машин. Даша стояла на тротуаре, сжимая в руке сумку с учебниками. Щёки горели, а в голове бушевал хаос. Мысли наскакивали друг на друга, обрывочные и тревожные:

«Что с ним такое? Он не пытался улыбаться, не строил из себя крутого. Он… тихий. Но от этой тишины исходит напряжение, как от натянутой струны. И почему, когда он смотрит, моя собственная, знакомая пустота внутри будто… отзывается? Как эхо в глухом ущелье. Это пугает. Это должно пугать. Но почему же тогда на душе… спокойно?»

Звонок с лекции вырвал её из ступора. Она вздрогнула, подхватила шлем и побежала к парадной двери, спотыкаясь о собственные ноги. На паре по биохимии она сидела, уставившись в конспект, но видела не формулы, а два тёмных озера, в которых, казалось, утонуло всё небо. Профессор что-то говорил о ферментах, а она ловила себя на мысли: «Он знал, что у меня биохимия у Крутова. Как он узнал? Следил? Или… угадал?»

А в это время чёрный мотоцикл уже мчался по окраинным улицам, увозя Андрея прочь от эпицентра непонятного внутреннего землетрясения. Он въехал во двор типовой панельной девятиэтажки в спальном районе, где они с Максом купили квартиру на двоих, в спальном районе, в их совместной квартире. Деньги от продажи родительского дома в Ташкиново и скромная стипендия курсанта Академии МВД позволяли им жить без роскоши, но без унизительной тесноты общаг.

Он толкнул дверь и замер на пороге, привычным жестом оценивая обстановку. Картина была стандартной: в центре комнаты, как паук в паутине проводов, восседал Макс перед тремя мониторами. По полу, словно осаждённая крепость после штурма, были разбросаны футболки, пустые банки от энергетиков с агрессивными названиями и смятые обёртки от чего-то съедобного. В воздухе пахло кофе, пылью и озоном от работающей техники.

– Братан, господи, ты бы хоть прибрался, – голос Андрея прозвучал глухо, привычная нота раздражения в нём была слабее обычного. Он сбросил с дивана ворох одежды, упав в освободившееся пространство с тяжёлым вздохом.

– Не кипишуй, генерал, – не отрываясь от экрана, где зелёные строки кода бежали, как водопад, буркнул Макс. – Уберу. Как отрапортуешь. Выбежал на рассвете, как на боевое задание, вернулся – и физиономия другая. Светишься, как ёлка после короткого замыкания.

Андрей потёр переносицу, стараясь стереть с лица следы той самой «другой» физиономии – непрошеной, глупой улыбки, которая то и дело пыталась прорваться сквозь каменную маску.

– Какая ещё физиономия? – пробурчал он вполголоса.

– А такая! – Макс наконец оторвался от ноутбука, с грохотом развернув кресло на колёсиках. Его веснушчатое лицо расплылось в ехидной ухмылке. – Улыбочка довольная. Глаза не на сто процентов в режиме сканирования угроз. Случилось чудо техногенное? Неужели наш бронепоезд «Андер», десятилетиями двигавшийся по рельсам долга и тренировок, наконец свернул на запасной путь под названием «девушки»?

Андрей откинул голову на спинку дивана, уставившись в потолок, где трещина образовывала контур, смутно напоминавший созвездие Ориона. Он начал рассказывать. Нехотя, обрывисто, выдают только факты: больница, работа, санитарка, глаза. Но Макс, знавший его как себя, читал между строк.