Зарима Гайнетдинова – Последние из Энары. Книга 1 (страница 3)

В зеркало заднего вида Александр видел, как вдали, в поле, зажглись новые фары – скорая, подъехавшая к месту второй находки. Его пальцы судорожно сжали руль. Он уезжал. Он оставлял её. Глотая ком в горле, он повернул ключ зажигания. Мотор заурчал, заглушая тихий всхлип Маши.

Они выехали на трассу и взяли курс на Нефтекамск, оставив позади синие огни, чёрные силуэты и шрам на поле. В салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя. Рассвет, грязно-серый и холодный, полз по краю неба, не принося утешения.

В приёмном покое районной больницы их ждала Таня – хрупкая женщина с умными, усталыми глазами за очками и папкой документов в руках. Она уже договорилась с дежурным врачом – спокойным, профессиональным тоном, с ссылками на инструкции.

– Временная опека по заявлению, – объясняла она брату шёпотом, пока врач осматривал мальчика. – Основания: ребёнок найден в состоянии психологического шока, привязался к очевидцам, резкая смена обстановки может усугубить травму. Место находки – участок трассы в семи километрах от того поля. Всё чисто.

Александр кивал, почти не слыша слов. Он смотрел, как врач, качая головой, фиксирует в карте: «…физическое состояние удовлетворительное, признаки истощения и шока… речь отсутствует…» Мальчик терпел все процедуры молча, его взгляд был устремлён в одну точку на стене, далёкий и пустой. Он выдавал им ту версию себя, которую они хотели видеть: травмированного, потерянного ребёнка. И лишь изредка, когда думал, что на него не смотрят, его взгляд метался к закрытой двери, будто ожидая, что она вот-вот откроется.

Но дверь открылась лишь для того, чтобы впустить Татьяну с подписанными бумагами. Это было почти чудо бюрократической ловкости и человеческой солидарности в маленьком городе. Ребёнок, теперь уже официально Андрей, был передан под временную опеку Александра и Марии Ивановых.

Когда они выводили его из больницы, утро уже вступило в свои права. На стоянке, залитой бледным зимним солнцем, стояла их «Лада» и… пустое место, где час назад могла бы стоять вторая скорая. Её уже не было. Девочку уже увезли.

Мальчик – Андрей – на мгновение замер на ступеньках, вглядываясь в даль. Его лицо оставалось непроницаемым, но маленькая рука в руке Маши вдруг судорожно сжалась. Он почувствовал. Чувствовал, что что-то важное, последнее, что связывало его с прошлой жизнью, исчезло. Словно оборвалась невидимая нить.

Александр увидел это. И его сердце, уже истерзанное за эту ночь, сжалось ещё сильнее. Он положил руку на плечо мальчика.

– Поехали домой, сынок, – сказал он, и это слово вырвалось само, естественно и страшно. – Всё позади.

Они поехали. К маленькому дому в Ташкиново, к печке, к пирогам, к новой жизни, построенной на фундаменте тихой лжи и великой, жгучей надежды. Александр смотрел в зеркало на бледное личико на заднем сиденье и давал новую клятву. Он вырастит из него сильного человека. А однажды, когда-нибудь, он найдёт в себе силы рассказать ему всю правду. И попросить прощения.

А в опустевшем поле под холодным утром люди в чёрном уже грузили в закрытый фургон первую, нетронутую капсулу. Вторая, разбитая, уже была внутри. В лесу лаяли собаки, а с вертолёта, висевшего в сером небе, на землю передавали тепловые карты. Охота на того, кто сбежал, началась всерьёз.

И в доме малютки на окраине Уфы, в стерильной тишине медицинского бокса, крошечная девочка с глазами цвета ночного океана наконец заснула, сжимая в кулачке чужую, грубую простыню. Её кулон, тусклый и холодный, лежал на груди. Её судьба была вписана в журнал учета. Строка № 347. Имя: Лина. Происхождение: неизвестно.

Две капсулы. Две судьбы. Одна тайна. И война, что пришла за ними издалека, только сделала свой первый, невидимый виток на новой земле.

Четыре года, проведённые в тёплом, пахнущем пирогами и свежим деревом доме в Ташкиново, стёрли из Андера лишь внешние черты принца. Русский язык он освоил до мельчайших нюансов, хоть и не мог избавиться от едва уловимого гортанного акцента, который делал его речь немного певучей. Он стал Андреем для всего мира – для соседей, для учителей, для приёмных родителей, которых он всей душой полюбил как отца и мать.

Но внутри, в самой сердцевине его существа, оставался Андер, наследник трона Понары. И этот внутренний стержень делал его не по годам серьёзным, сосредоточенным. Он схватывал всё на лету, особенно то, чему учил его Александр: приёмы рукопашного боя, сборка-разборка оружия, терпение на охоте. Старый майор гордился сыном, но порой ловил на нём взгляд, полный такой далёкой, взрослой тоски, что мороз пробегал по коже.

Но самой важной наукой, которую давал ему Александр, была не школа и не бокс. Это была охота. Не ради добычи, а ради тишины. Ради того состояния, когда мир сжимается до мушки на стволе, до белого облачка дыхания на морозном воздухе и до едва уловимого шороха в кустах.

– Смотри, Андрюха, – шептал Александр, затаившись с ним в скрадке на опушке леса под Ташкиново. Рассвет только занимался, окрашивая иней в розовый цвет. – Ружьё – это продолжение руки. А рука – продолжение глаза. Не дёргайся. Чувствуй дыхание. Оно должно быть как у снайпера: раз, пауза, два.

Андрей кивал, впитывая каждое слово. Он видел в отце не просто наставника, а воина, чьи уроки когда-нибудь могут спасти ему жизнь. Александр показывал, как плавно взвести курок, как совместить целик и мушку, чтобы они легли в одну линию с затаившейся вдалеке куропаткой.

– Сердце колотится? – спрашивал Александр, видя, как напряжён мальчик.

– Да, – признавался Андрей.

– Успокой его. Дыши глубже, медленнее. Представь, что ты камень. Холодный и тяжёлый.

Андрей закрывал глаза на секунду. И делал нечто, чему его не учил никто на Земле. Он погружался внутрь себя. Туда, где в темноте гулко и часто бился его пламенный, инопланетный мотор – сердце. Он не просто слушал его. Он приказывал.

Тише. Успокойся. Замедли ритм.

Это был не гипноз. Это была воля. Воля принца, привыкшего повелевать не только внешним миром, но и каждой клеткой своего тела. И сердце послушно сбавляло обороты, удары становились глухими, мощными и редкими, как барабанная дробь перед атакой.

– Готов? – едва слышно спросил Александр, удивлённый внезапной ледяной собранностью сына.

Андрей лишь кивнул. Мир пропал. Осталась только мушка, плавно набегающая на силуэт птицы. Его палец мягко нажал на спуск.

Выстрел прозвучал не грохотом, а чётким, ясным хлопком. Куропатка взметнулась было с земли и замертво рухнула в снег.

– Чисто! – восхищённо выдохнул Александр, хлопая его по плечу. – Молодец, сынок! Прямо в цель. Откуда в тебе такая… сосредоточенность?

Андрей, уже возвращаясь в обычное состояние, снова почувствовал бешеный стук в висках. Он лишь улыбнулся, разряжая ружьё.

– Ты же учил, пап. Дышать ровно.

Но в глубине души он знал правду. Это был не просто урок охоты. Это была тренировка к другой охоте. К той, где добычей может стать он сам или та, кого он должен найти. И каждый такой день в лесу делал его на шаг ближе к готовности.

…И вот теперь, спустя несколько часов после той тихой, смертоносной точности в лесу, он снова бил. Но не по беззащитной птице, а по тяжёлой, неподатливой груше. В нём бушевало то, чему не было места на охоте – ярость от собственного бессилия. Он был здесь, в тепле и безопасности, ел пироги и учил уроки, в то время как его родной мир, возможно, уже обратился в пепел. Мысль о том, что он просто ждёт, ничего не зная, ничего не делая, была невыносима. Каждый удар по груше был криком в пустоту, попыткой пробить брешь в этой стене неведения.

Но самые тяжелые тренировки ждали его не в сарае, а во сне. Они приходили не каждую ночь, а выборочно, словно какая-то далёкая станция ловила его разум на свою частоту.

Ему не снились картинки. Ему снились ощущения. Всепоглощающий запах пепла и увядающих цветов – аромат его детства в Понаре, ставший предсмертным хрипом планеты. Звук, похожий на плач – это трескались на миллионы осколков хрустальные шпили дворца. И самое невыносимое – чувство тяжести, будто на его детские плечи уже тогда взвалили гранитную плиту с высеченными словами: «ТЫ – ПОСЛЕДНИЙ. ТВОЙ ДОЛГ – ВЫЖИТЬ».

Он просыпался среди ночи, сидя на кровати, с судорожно бьющимся сердцем и с гортанными, непонятными словами на языке, который никогда не слышал наяву. В темноте комнаты его глаза, если бы кто-то увидел, мерцали бы тусклым изумрудным светом, как угли. Это длилось несколько секунд. Потом он падал на подушку, разбитый и опустошённый, и до утра ворочался, чувствуя тоску по дому, которого больше не существовало.

Эта ночная тоска по утраченному миру трансформировалась днём в ярость. Ярость на свою беспомощность, на несправедливость вселенной, на того невидимого врага, что, он чувствовал, уже где-то рядом. И он вымещал эту ярость единственным доступным способом. И вот теперь, спустя часы после очередного мучительного пробуждения, он снова бил. Не призраков из прошлого, а тяжелую, неподатливую грушу. И в этот момент на пороге возникла тень…

«Андрюш, ну хватит! Отдохни уже!» – отец стоял на пороге сарая, превращённого в спортзал. Из кухни тянуло умопомрачительным ароматом. – «Мама пирожков напекла, иди хоть поешь!»