Зара Горенко – Натурщица (страница 2)

– Обычно считается, что человеку на всю жизнь достаточно трёх‑пяти миллионов долларов, чтобы жить достойно. У меня это уже было. Всё, что сверх того, – не моё личное. Это ответственность перед миром.

Кто‑то фыркнул: «перформанс пошёл». Преподаватель сделал вид, что ничего не слышит.

Один из старших студентов – Павел, который всегда молчал и просто рисовал, – вдруг поднял голову от мольберта:

– Я знал, – сказал он тихо. – Просто не думал, что настолько.

Я встретилась с ним взглядом. Он кивнул, как будто мы только что закончили разговор, который начали давно.

Я добавила:

– Если у кого‑то из вас есть реальные нужды – то, что мешает жить: жильё, здоровье, учёба, – напишите мне. Я передам запрос в фонд.

Больше ничего говорить было не нужно. Преподаватель объявил конец перерыва, все разошлись по местам.

***

Вечером, когда дети уже делали уроки на кухне, а Макс разбирался с какими‑то странными логами на Toughbook, мне пришло письмо. Адрес знакомый – академический.

Макс поднял взгляд:

– Что‑то серьёзное?

– Серёжа написал. Тот, который спрашивал про рубли.

Он замер. Мы ещё не успели выработать ритуал для таких моментов: как решать, кому помогать, как проверять, как отказывать. Всё это – новое. Для нас обоих.

Я переслала письмо Эхо.

На экране терминала всплыло:

> קיבלתי.

> אבדוק נתונים.

> אטפל דרך הקרן.

«Получила. Проверю данные. Обработаю через фонд».

Через пару часов Серёже позвонили. Я не слышала разговора, но видела в логе фонда:

> בקשה לדיור למשפחה צעירה

> מאומת.

> מוצע: דירה להשכרה לטווח ארוך, תנאים מיוחדים.

«Запрос на жильё для молодой семьи. Проверен. Предложено: квартира в долгосрочную аренду, особые условия».

Настя подняла голову от тетради:

– Зара… это правда? Что ты теперь…

Я посмотрела на неё. Тринадцать лет – возраст, когда уже понимаешь масштаб, но ещё боишься изменений.

– Правда, – сказала я спокойно. – Но для тебя и Миши ничего не изменится. Обещаю.

– А если ты уедешь? Или… я не знаю… станешь другой?

Я подошла, присела рядом.

– Настя. Я здесь. Я не ухожу. Ничего в нашей жизни не изменится. Кроме того, что теперь ко мне будут приставать журналисты.

Она кивнула, но в глазах всё ещё читалась тревога.

– Ты же понимаешь, – добавила я тихо, – что если бы я хотела денег для себя, я бы не работала натурщицей за тысячу рублей в час?

Настя усмехнулась, и я увидела, как напряжение в её плечах отпустило.

***

В четверг утром мир уже гудел. В телефоне Насти мелькали заголовки: «Петербурженка стала самой богатой женщиной в мире и отдала всё в фонд». Я отобрала у неё телефон и сказала:

– В школу – без этого. Потом обсудим.

В Репинку приехали журналисты. Их пытались остановить на вахте, но в конце концов провели до мастерской. Я встретила их в дверях в халате.

– Я сейчас в постановке, – сказала я. – До 16:00 я работаю моделью. Могу поговорить в 16:30.

– Но это… очень важный момент… – начала журналистка.

Преподаватель вмешался:

– Время, оплачиваемое академией, неприкосновенно. Вы можете подождать в коридоре.

Они подождали.

***

В 16:30 я сидела на подиуме, как между позами: простыня на бёдрах, плечи открыты, спина прямая. Камера рылась в возможных планах: оператор сразу понял, что ниже ключиц снимать бессмысленно – всё равно не пустят в эфир.

Макс устроился в своём углу с Toughbook, Эхо смотрело через его камеру.

Журналистка задала первый вопрос:

– Как изменится ваша жизнь после сегодняшнего дня?

Я немного подумала – не для камеры, для себя.

– Она сильно осложнится, – сказала я. – Будет много вопросов, много внимания, много ожиданий. Придётся тратить силы на объяснения и на отказы.

– А в быту? – уточнила она. – Вы планируете… менять образ жизни? Переезжать, покупать яхты, острова?

– В быту мало что изменится, – ответила я. – Обычно считается, что человеку на всю жизнь нужно от трёх до пяти миллионов долларов, чтобы жить достойно и спокойно. У меня было это ещё до IPO. Всё, что сверх того – это не моё личное, это ответственность. У меня есть дом, работа здесь, дети. Я не собираюсь никуда уезжать и не собираюсь переставать позировать. Новая жизнь – это когда никто не умирает с голода. А не когда у меня меняется адрес или марка машины.

– Сегодня вы сказали студентам, что если у кого‑то есть нужды, они могут вам написать. Это было всерьёз?

– Да, – кивнула я. – Но это не обещание чуда. Это обещание передать запрос в фонд. Там посмотрят, что можно сделать. Иногда можно купить квартиру. Иногда – оплатить лечение. Иногда – дать стипендию. Иногда – честно сказать, что сейчас это невозможно.

Журналистка на мгновение замялась, потом всё‑таки спросила:

– Мы выяснили, что ваша мать и бабушка – еврейки. По еврейскому закону это делает вас… тоже еврейкой. Вы считаете себя еврейкой? Или русской? Как вы сами определяете свою национальность?

Я посмотрела на неё спокойно. Вопрос был ожидаемым – рано или поздно кто‑то должен был спросить.

– У русских национальность обычно считается по отцу, – сказала я ровно. – Мой отец – русский. Мать от меня отказалась, когда мне было пять. Может быть, вынужденно – идя на поводу у бабушки и религии. Но они в своё время могли забрать меня с собой. Не забрали. Оставили с отцом.

В мастерской стало очень тихо. Оператор замер, не зная, куда отвести камеру.

– До пяти лет я жила с матерью и бабушкой, – продолжила я. – Иврит для меня такой же родной, как русский. Я думала на нём, пока не научилась думать на двух языках сразу. Я знаю, что такое «Пикуах Нефеш» – спасение жизни превыше всего. Это часть меня.

Я сделала паузу.

– Но я ещё и Горенко. Дальняя родственница Ахматовой. Я родилась в Петербурге, говорю и пишу по‑русски, работаю в Репинской академии, живу на Васильевском. Это тоже моё. И для меня это не менее близко.

Журналистка кивнула, явно готовясь переходить к следующему вопросу, но я не закончила.

– Хотя, – добавила я, – стоит уточнить. Я родственница именно Андрея Антоновича Горенко – отца Ахматовой. Не её матери. И мне стыдно за его поступок: он ушёл из семьи к другой женщине, бросил жену и дочь – в том числе Анну – на произвол судьбы.