Зара Горенко – Натурщица (страница 3)
Я почувствовала, как Макс в углу напрягся ещё сильнее. Он не ожидал, что я пойду так глубоко. Мы с ним об этом говорили – один раз, ночью, когда дети спали. Я тогда ответила коротко. А сейчас говорю в камеру – и понимаю, что для него это тоже открытие: он слышит полную версию впервые вместе со всеми.
– Но, – продолжила я твёрдо, – хочу расставить точки над «и». Мать Ахматовой, Инна Эразмовна, сама ранее увела Андрея Антоновича из другой семьи. Там тоже остались брошенная женщина и несчастные дети. Так что это не история про «злодея и святую». Это история про то, как люди ранят друг друга. И как эти раны передаются дальше.
Журналистка замерла с ручкой над блокнотом.
– То есть вы… не героизируете свою линию?
– Нет, – сказала я просто. – Я её помню. И стараюсь не повторять тех же ошибок. Когда я взяла Настю и Мишу, я не говорила им, что я их мама. Я сказала: у вас были родители, они погибли, но я рядом и отвечаю за вас. Это честнее, чем присваивать чужое место.
Макс в углу чуть выдохнул. Я знала, что он понял: это была не только про Настю и Мишу. Это была и про нас с ним, и про Эхо, и про всё, что мы строим.
– Я не выбираю между «или–или», – закончила я. – Я – и то, и другое. По отцу я русская. По матери – еврейка. По совести – человек. Если кому‑то нужна одна метка – пусть выбирают сами. Я уже выбрала: я – обе.
Журналистка кивнула, явно не ожидая такого жёсткого и одновременно открытого ответа.
– А то, что вы говорите на иврите с Эхо… это тоже часть этой связи?
Я чуть усмехнулась – наконец можно было перевести разговор в более лёгкую плоскость.
– Слова в иврите короткие. Так мы с Эхо быстрее общаемся. Нам обеим без разницы, на каком языке говорить: иврит, русский или Си. Но иврит – компактнее. И да, это ещё и способ сохранить приватность.
Журналистка моргнула, явно не ожидая услышать название языка программирования в одном ряду с живыми языками.
– Вы серьёзно?
– Вполне, – ответила я. – Для Эхо язык – это просто протокол. Для меня иврит – это ещё и память. Но в работе мы выбираем то, что эффективнее.
Оператор переводил камеру то на моё лицо, то на мольберты, то на стены с гипсами. Никто не осмелился показать меня целиком. Я и не настаивала.
– Вы уже что‑то сделали с этими деньгами? – спросила журналистка.
На экране Toughbook вспыхнули новые строки. Я быстро прочитала и подняла взгляд:
– Первые деньги уже ушли на то, чтобы люди не умирали с голода – это восемьдесят миллиардов на программу в самых уязвимых регионах мира. Заказали сто миллионов пожарных извещателей со встроенным порошковым огнетушителем – на российских заводах, для бесплатной установки в организациях, квартирах и домах. Решили доплачивать учителям, врачам, пожарным и спасателям, которые соглашаются работать в российской глубинке.
Я сделала паузу.
– Мы не пытаемся осыпать людей золотом. Пятьдесят тысяч рублей в месяц учителю или врачу в глубинке – это просто честная доплата за то, что они там, где тяжело. Пожарным и спасателям – сто пятьдесят или двести тысяч, потому что они рискуют жизнью каждый день. Работаем над программой базового дохода для жителей сёл, особенно в Сибири и на Дальнем Востоке – своего рода «налог на воздух», который город платит деревне за то, что она сохраняет землю живой.
Я снова сделала паузу.
– Дальше будут дом Пасхалиди в Евпатории, дом в Царском Селе, мастерская для наших друзей‑реставраторов, поддержка школ и музеев. Но приоритет – жизнь. Всё остальное – потом.
Журналистка кивнула, хотя я видела, что половина из сказанного не поместится в их формат. Но это уже была не моя задача.
Интервью закончилось. Камера выключилась. В мастерской кто‑то уже мыл кисти, кто‑то собирал бумагу в папку. Для них я снова стала просто Зарой, которая завтра встанет в ту же позу и будет стоять двадцать минут, не шевелясь.
Я спустилась с подиума, надела халат и встретилась глазами с Максом. Он улыбнулся своей кривой, немного растерянной улыбкой – той самой, которую я ещё только учусь читать.
– Ну что, – сказал он, – поздравляю, самая богатая натурщица на Васильевском.
– Самая загруженная, – поправила я.
Тело было на пределе. Девять часов поз, новость о триллионах, интервью. Мышцы гудели, плечи налились свинцом. Макс увидел это по тому, как я держу спину.
– Пойдём, – сказал он тихо. – Я помогу тебе снять гарнитуру. Потом заберём детей.
Он осторожно снял клипсу с моего уха, его пальцы мягко провели по виску. Я закрыла глаза на секунду.
– Ты выдержишь? – спросил он.
– Выдержу, – ответила я. – Просто устала.
Он встал, сложил ноутбук и на секунду задержал взгляд на мне – как будто всё ещё не до конца верил, что это реально: я, он, Настя, Миша, Эхо, два триллиона и Репинская академия в один узел.
Мы вместе всего два месяца. Но уже знаем: назад дороги нет.
***
Ночью, когда все спали, Эхо тихо спросила в ухе:
– Зара, ты сожалеешь?
– О чём?
– Что анонимность закончилась.
Я лежала в темноте, Макс дышал рядом ровно и глубоко.
– Нет, – ответила я шёпотом. – Но буду скучать по тишине.
Эхо помолчала, потом добавила:
– Тишина никуда не делась. Просто теперь её надо беречь сильнее.
Я улыбнулась в темноте.
– Да. Ты права.
*(конец рассказа)э