Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 6)

До самого обеда Егора знобило и пробирало холодом до костей, будто кровь свернулась и застыла прямо в жилах – даже биопротез остыл сильнее обычного. Егор сидел в расположении карантина на табурете, спиной в луче света пробивающегося в свободную от мешков с песком часть окна и пытался согреться на солнышке, дожидаясь, необъяснимого на первый взгляд, если не назвать странным, голосования.

– У тебя есть интернет? – спросил Песков из кровати, не отрывая глаз от смартфона. – У меня – одно деление и ничего не грузится…

– Нет, нету… – отрешенно, глядя себе в ноги, сказал Егор. – Чего ты там хочешь загрузить?

– Да так… – отмахнулся Песок, – погоду хотел посмотреть на ближайшую неделю… Вдруг на «опорник» попаду, а теплых вещей – нет…

Распределение новобранцев проходило здесь же, в учебном классе карантина, при участии командиров рот и взводных опорных пунктов, что дислоцировались на окраинах Донецка и ближайших населенных пунктах, и съезжались в батальон по вопросам подобного характер, проблемам обеспечения и в связи с ротацией подразделений батальона на тех же опорных пунктах.

Вторые сутки пребывания в карантинной роте походили на содержание в следственном изоляторе, Егору никогда не доводилось бывать в подобных заведениях, но такими показались часы ожидания неизвестного.

В какой–то степени карантин походил на ростовский автобус, в котором накануне добровольцы ехали в Донецк, и никакого сходства не имел с палаткой саперной роты особой бригады, дислоцирующейся лет тринадцать назад на Консервном заводе в Грозном или расположением курсантов восемнадцатой роты третьего бата военного училища пятнадцатилетней давности. Да и сравнение с автобусом было так себе, субъективным.

Там, в палатке саперов и курсантской роте жили солдаты–мальчишки – чистые, до поры незапачканные кровью и смертью дети, верившие в священное офицерство и праведное воинство, только познающие честь и отвагу как учили, были еще «слепы» и стеснительны, нелживы и бескорыстно делились малым, сокровенным, что успели нажить.

Здесь же, в карантине, как и в душном автобусе из Ростова, сидели люди, чьи тела с землистой кожей были расписаны сизыми красками в символы и знаки разной веры и душевного состояния, кто на жизнь смотрели решительно с прищуром, как с ледяных соликамских нар, кто источал опасность, ненадежность, и чуял голод совершенно иного рода.

Эти люди скоблили себя бритвами не для того, чтобы в бою безбровыми и юными – молодые бороды еще росли жидким пухом – страшить чернобородых Хаттабов и Басаевых тогда. Так поступали пацаны бисовской роты – блестящие офицеры, опрятные сержанты и солдаты – на войне выглядевшие совсем по–другому.

Эти же, как–то пережив, а кто и переждав опасную юность девяностых в самых разных местах, теперь были здесь и брили себя затем, чтобы ветхой наготой пугать для начала друг друга.

…На глазах Егора, за пятнадцать минут, троих соседей по кубрику распределили в жоринскую, котовскую и кулеминскую роты – Егору показалось глупым именовать роты по фамилиям действующих командиров, ведь, в случае назначения нового – подразделение пришлось бы переобозвать, если только название не было увековечено по случаю гибелью прежнего… История имела подобные примеры с развитием партизанского движения. Витька Песков, удивительным образом, как и полагал, попал на «опорник» – медведевской; единственный лакец – в абулаевскую; бойцов разбрасывали по ротам – кого по одному, а кого целыми группами, по два-три человека, и только Егор не знал, с каким результатом для него закончится это командное деление.

Но в противность происходящего, в памяти ожили теплые воспоминания о том, как будучи лейтенантами тридцати дней отроду – он и близкий училищный друг Саня Федотов, ожидали в судьбоносных коридорах штаба Северо–Кавказского округа Внутренних Войск распределения для прохождения дальнейшей службы.

По учебе Санька вышел отличником с красным дипломом, и при распределении имел право выбора места военной службы – так твердили курсовые офицеры все пять лет училища. Но в жизни вышло не так, как было обещано, и это стало, пожалуй, первым для Саньки–краснодипломника разочарованием. А Егору – на такое рассчитывать не приходилось и, уповающий на желание Родины послать его туда – куда ей нужнее, не смущаясь отправился служить России и Спецназу – как позднее кричал не жалея глотки на всех торжественных бригадный построениях, под Волгоград, откуда друг Саня собственно и был родом.

Из теплых и сладких воспоминаний, Егора выбил неприятный и довольно болезненный тычок в плечо ампутированной руки.

– Ты – Бис? – услышал он сверху. – Тебя зовут… не слышишь, что ли?

– Да! Спасибо! Иду! – вскочил с табурета растревоженный Егор, подумав по пути, – «Осталось, чтобы порванные и абы как сросшиеся барабанные перепонки все дело загубили… – разозлился он на себя, – тогда, блядь, вообще ловить здесь будет нехуй! – теплые воспоминания в миг улетучились, как и не было. – Распределиться бы уж как–нибудь…» – отворил Егор дверь.

– …Товарищи командиры, – обратился Ходаренок к присутствующим, – хочу представить вам еще одного добровольца… в недалеком прошлом офицера–спецназа, офицера–сапера, потерявшего в ходе боевых действий в Чечне руку и ногу при подрыве на фугасе… Правильно я представил? – обратился комбат к Егору.

– Все верно…

– Несмотря на серьезные увечья, офицер добровольно приехал воевать с укронацистами за нашу Новую Россию… за Новороссию. Имея полезные навыки и, что немаловажно, опыт ведения боевых действий – он мог бы оказаться для нас очень полезным, но видит себя исключительно в качестве бойца боевого подразделения. Я, безусловно – за; но… Характер его увечий может существенно повлиять на успех любой боевой задачи любого из подразделений, в котором он окажется. В связи с чем я принял решение – вынести его кандидатуру на голосование комсостава и рассмотреть, кто из командиров готов нести ответственность за… – не подобрал слова комбат, – его действия в составе своей роты. Прошу – голосовать!

Аудитория оживилась.

– А наподумать будет время?

– Нет. Решение нужно принять сейчас! Кто готов взять в свою роту?

Егор испытал минутное напряжение, но следом, увидев движение рук, был невероятно потрясен. По итогу большинство – проголосовали «за». Воздержавшихся было трое: Котов; Абулайсов, в чьей роте Ходаренок рассчитывал обкатать калеку; и Медведчук – состоящий с комбатом в особом договоре. Даже Жорин, в этот раз, по какой–то неизвестной причине был согласен на одноногого сапера.

– Абулайсов, а ты?! – неприятно удивился комбат, рассчитывающий на иное поведение.

– А чего я? – сказал Абулайсов. – Вон, смотрите, сколько желающих – к любому пусть идет!

– Ну да, зачем ему такой боец? – прозвучало с задней парты. – Ему своих «саперов» хватает, вон, они… этому… какие протезы забабахали!

Егор смолчал. Ситуация была патовая. Возразить было нечего. Подмечено верно – со стопроцентным попаданием. Медведчук забеспокоился, но встретившись с комбатом взглядом, понял по глазам, что договоренность не исчерпана и по–прежнему в силе, – скрестил руки на груди и спрятал глаза.

– Готов забрать в свою роту! – с места заявил Цагурия.

Ходаренок сделал вид, будто громкого заявления Абхаза не услышал.

– Котов, а ты чего?

– А у меня – комплект! Лишних не набираю!

– Да он просто ссыт около себя держать таких – чтобы проблемы не притягивали. Кот же – суеверный! Чо у него, рука что ли лишняя?!

– Ебало завали! – со всей серьезностью сказал Олег Котов и одними губами, в придаточном условном выражении будущих событий, которые хотя и могут произойти, но не желательны, произнес. – Чур меня! – смахнул с груди и сдул с ладони в небо, на удачу – мимо Егора, который так и представил, как Котов попал тем, что сдул в пролетающую мимо ворону, у которой вдруг вместо Котова, появились проблемы, выдуманные страхом и стариковским поверьем.

– Ну все, пиздец кому–то в «Боинге»! – вдруг, неожиданно, представил финал разыгравшейся у Егора фантазии неизвестный Бису командир «опорника».

Такое объяснение анилитетных действий Котова вызвало бурную радость и восторг всего класса.

– Нельзя так делать! – сказал, наконец, Ходаренок, не всем понятно про что. – Как маленькие дети… Голосование по вопросу повестки объявляю состоявшимся: Абулайсов, сапер поступает в твое распоряжение! Весь приданный личный состав развести по подразделениям, применять в соответствии с боевыми расчетами. Товарищи командиры, конец совещания!

– Эуу–вэуу, начальник… зачем? – возмутился Иса, но его окрик растворился в суматохе поднявшихся в рост камуфляжей.

Иса Абулайсов не сдался, утверждая прежде, что нет в языке осетинского народа глаголов, имеющих значение – прекратить сопротивление, признать себя поверженным, отказаться от намерений, отступить перед кем–то или чем–то, и эти упрямство и страсть привели его в кабинет комбата.

– Абулайсов, еще один такой «эуу–вэуу…» на людях и отправишься искать другой батальон… или вообще – к себе, в горы… овец пасти, понял! – Ходаренок голосом нагнетал суровость, чтобы заполнить ею свой кабинет. Даже руки упер в бока, дабы легкие были больше.

– Командир, зачем в таких интонациях разговариваешь? – Иса и сам был взбешен. – Мне уже устало повторять, что в Беслане гор нет! Во–вторых, на какой хрен мне нужен этот безногий инвалид, а?! Ты чего, не знаешь… Как у меня он служить будет? У меня нет русских; у меня – осетины, дагестанцы… – загибал он пальцы. – Чеченцы, которые против него, получается, воевали! Надо было «Медведю» его отдавать, а он тоже, красавчик, отмолчался! Почему ты меня наказываешь – русского даешь?!