Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 5)

– Осознаю, – произнес рассудительно Егор. – И довольно трезво оцениваю сложившуюся ситуацию и свои возможности. Ну, тогда и вы судите объективно: боевых навыков и опыта у меня больше, чем у большинства ребят, с кем я успел познакомиться в карантине. Они, «в случае чего», – Егор выразительно произнес последние слова, предполагающие по замыслу Ходаренка внезапное развитие различного рода неприятностей, – уязвимы не меньше моего и не застрахованы от гибели…

– Послушай, – прервал его комбат, – ты прав! Абсолютно прав! Только твоя ситуация во много раз сложнее, и сложна она тем, что нет у меня такого права, не могу я навязать тебя кому-то из командиров. Ну, не по-людски это будет. Вот, спроси Игната – возьмешь его в свою роту?

Утомленный Жорин с трудом разлепил глаза, как полагал Егор, после ночной пьянки.

– Чего ему делать у меня? – пробормотал он, с видом, в понимании Егора, далеко не представляющим офицера или командира, так мог выглядеть шахтер или бригадир шахтерского звена – но тоже с большой натяжкой, и уж тем более не после тяжелой попойки, а после тяжелой ночной смены под землей.

– Ты, командир, решай! – сказал комбат.

– Нечего решать. Не подходит он мне.

– Вот, видишь? – сказал Ходаренок, обращаясь к Егору. – Мало кто представляет, что ты будешь делать и каким тебя наделить функционалом ввиду твоей неполноценности… Тьфу, ты, черт! Как еще сказать-то иначе?

– Ограниченности, – подсказал Егор.

– Точно! Ограниченности, – согласился Ходаренок и, тут же, забыл. – Пойми ж ты: вчера карантин смотрел на тебя с восторгом, а завтра – как на печальный результат того, что может случиться с каждым. Так себе мотивация, скажи?

Егор заерзал на месте.

– Могу предложить работу в тылу, – намеренно, с прицелом на характер, сказал Ходаренок. – Согласен? – забарабанил комбат шариковой ручкой между пальцев.

– В тылу?! – искренне возмутился Егор, на секунду окаменев от услышанного. – Нет… Так не пойдет… Я ж!.. – проглотил он возмущение. – Устройте мне экзамен по основным видам боевой подготовки. Тестирование – если угодно, – лихорадочно стал предлагать Бис. – По итогу примите решение: где я буду полезен. Слово офицера даю, это будет не тыл!

– Не будет никаких экзаменов, – сказал комбат, оборвав барабанную дробь. – Не время сейчас этим заниматься. Проведем честное голосование, – решил он. – Если, кто из ротных командиров согласиться взять тебя – препятствовать не стану…

«Махновщиной мохнатых годов попахивает… – про себя решил Егор. – Из серии – голосуй, не голосуй, все равно получишь хуй, – с раздражением подумал он, но ничего из этого не сказал. – Я могу при этом присутствовать? – спросил он в конце.

– Думаю, что это не проблема, – с минуту думал комбат. – У нас все гласно, – блеснул он улыбчивыми глазами.

«Советский союз, блядь, какой-то: гласность – перестройка – ускорение! Осталось – ежа с морды сбрить и половину башки, да кляксу на лысину птичьим дерьмом обронить…», – злобно крутанулось в мозгу. – И за что ростовский фэсбэшник хвалил «Восток», понять не могу? – поднимаясь с места, прокряхтел Егор, злясь. – Из корпоративной солидарности, что ли? – и, совсем осмелев, громко добавил. – Со своими – такими как я, также обходитесь? – небрежно сказал Егор, раскрыв настежь дверь.

– Не горячись, ты! – сказал вслед Ходаренок. – Никакого решения не принято… Проголосуем!

– Я так и вижу, какое будет решение! – Егор вывалился за дверь, будто вырвался оттуда силой, где его прежде колотили семеро; все нутро трепетало до противности и лихорадило отчаяньем, от которой все перед глазами плыло; на секунду захотелось напиться до чертиков и снова нырнуть с головой в капроновый чулок. – «Жаль, с собой не прихватил… – замелькали мысли, –…возвращаться – дурная примета!» – обрушилось в мозгу, после чего в голове закрутилось все вдвое быстрее; но – мысль о возвращении домой, в Москву, была куда невыносимей и непримиримо мелькала в водовороте переживаний.

Следом за Егором в двери поплелся и Жорин. Все это время он отстраненно наблюдал за происходящим, словно все решал поставленную комбатом задачу – что–то решить уже, как командир.

– Игнат, задержись на минуту… – поднялся комбат, завинтив развинченный корпус шариковой ручки и бросив на стол. – Что думаешь?

– Ну, не ясно… – оступился Жорин. – Но, похоже – жди звонка генерала!

– Бля-я-я! – проблеял Ходаренок сквозь усы. – Про генерала – я совсем забыл! Ладно, иди Игнат, разберемся…

Постояв с минуту у двери, комбат с серьезным видом спрятал руку за спину, поджал одноименную ногу – как если бы не было ни той, ни другой; и запрыгал через кабинет в направлении окна. Замерев на полпути, постарался поймать равновесие, начертил в воздухе два овала свободной рукой, и не справившись, едва не рухнул, в момент «отрастив» все четыре конечности; вопросительно чертыхнулся вслух в сторону Егора и войны, вроде – «какая ему к черту…», добавив:

– …и пойми, что в голове этого убогого, когда все силы и мысли связаны одним напряжением – удержать равновесие! Человеку с ногами и руками – пожалуй, не понять!

В самом раннем детстве, наведываясь под Луганск к маминой тетке, восьмилетний Санька подобным образом пытался выяснить и прочувствовать на себе – каково живется слепой двоюродной бабке Серафиме, от чего ежедневно, по десять минут, до состояния привычки, проводил в непроницаемом платке на глазах, получая вслепую десяток ушибов и ссадин, сшибая углы скудной домашней мебели:

– Баба Сима, – иной раз жалко скулил он, заблудившись и забившись от усталости в угол, – сколько уже времени, погляди? Кончились мои десять минут? Я коленку расквасил, а поглядеть не могу.

– Кончились, Санька, кончились! – отвечала слепая бабка, дельно и со знанием, глядя на настенный скворечник, откуда по часам вываливалась шумная кукушка. – Можешь открывать глазки…

Ходаренок уселся за стол, решительно намеренный от увечного избавиться:

«…надо, чтобы сам решил уйти… Не дай, бог, начнут звонить покровители – мира не будет! А решить надо – миром!»

За время непродолжительного пребывания Егора в карантинной роте Медведчук ни разу не столкнулся с ним даже случайно. Без очевидных признаков Егор был неприметен, как будто приехавшего воевать на Донбасс инвалида без руки и ноги никогда не было, ничего подобного в батальон не случалось, а если и шли пересуды, то все они, казалось, были не более чем небылицами о чьем–то могучем человеческом мужестве, той еще великой военной поры.

Медведчук не прятался и, уж тем более, не избегал встречи с калекой – вышло как–то само собой, что не столкнулись. Кроме того, человек на двух протезах не вызывал у Медведчука особого интереса, разве что сочувствие. А человек на протезах приехавший воевать – сочувствие вдвойне: видно сильно по такой жизни придавило, раз пришла в голову подобная мысль, решил однажды Игорь и больше об этом не думал.

Еще утром комбат единолично принял решение не в пользу Егора и пригласил Медведчука на разговор – с глазу на глаз.

– Присядь, поговорить надо, – интригующим тоном сказал комбат; что–то старательно записал в ежедневник и лихо захлопнул – будто оглушил написанное, предотвратив тем самым побег свежевписанных слов из блокнота. – Дело касается одноруко–ного–го калеки, – с трудом произнес Ходаренок. – Бис – фамилия; ну, ты, помнишь – за которого звонил Ховрин от какого–то важного московского генерала… Ну, вспомнил? Ты сам тогда был против!

Медведчук на всякий случай кивнул, как бы соглашаясь, что не забыл.

– Я решил – не нужен он нам… – продолжил Ходаренок. – Но, у меня появились опасения, что приехал он неслучайно, и похоже, неслучайный стоит за ним генерал, и есть подозрение, что возможны негативные последствия… все-таки ни абы кто, а москвичи… черт их забери! Они и так уже сюда целую ораву своих заслали! – комбат сделал многозначительную паузу, словно тяжело что-то обдумываю, и добавил. – Вопрос о его пребывании в батальоне я вынесу на голосование на сегодняшнем распределении и не хочу чтобы ты из чувства солидарности – спецназовской там или какой-другой, – оказался за него, по причине весьма весомых для тебя оснований, по которым люди с подобными навыками и опытом попадают в твою роту, понимаешь?

– Да, – медленно соображал Медведчук. – Да. Я понял.

– Другие ротные точно не согласятся… Предложу его взять Абулайсову, – сказал Ходаренок, – обкатаем одноногого там.

– У Исы в роте одни осетины и чеченцы из бывших боевиков… Вряд ли Иса согласиться? – чуть живее стал соображать Игорь. – А калека – думаете, он согласится, что ли?

Произнесенное слово «калека» вызвало у Игоря весьма горькое чувство; Ходаренок же напротив – взял понравившиеся слово на вооружение:

– Судя по настроению… – сказал он, – калека готов сегодня-завтра выступить на Киев!

– Безногий, ведь – сапер? Зачем он нужен в осетинской роте?

– Я ж сказал: обкатаем. Твоя задача – его не брать, понял?

– Понял–понял, – сказал Медведчук.

– Зная тебя – предупреждаю, чтобы ты вдруг не проникся зазря внезапной симпатией к одно…

–…рукому? – вопросительно закончил Игорь.

– Единокровнику! Он же из твоих, бывших – вэвэшных спецов?

– Для меня и фээсбэшные теперь – тоже бывшие…

– Ты, информацию принял?

– Принял, командир.

– Давай, свободен, жду к часу…