Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 4)

Проснулся Егор рано. Достал из ручной клади бионический протез руки, а активный тяговый, что висел на спинке кровати, запихнул в рюкзак. Предстоящее знакомство с командиром батальона волновало, хотя еще с вечера Егор решил – не возьмут, найдет другой отряд. Приладив протез на место, проверил питание, проверил настройки, проверил хват – вдруг придется здороваться за руку. Стоило сразу показать – он не беспомощный человек, хотя, снаряжайся он на глазах окружающих – именно так бы и приняли. Прилаживая протез из углеродного волокна на место правой ноги, Егор опрокинул рюкзак, из которого торчал сменный беговой протез с длинной карбоновой дугой на конце, нечаянно разбудив соседа. Завороженный зрелищем, тот вопросительно наблюдал за происходящим, потирая хмурых ото сна глаза.

Егор не помнил его имени – слишком много было с вечера ротозеев.

Он размял культю, проверил синтетическую манжету, вдруг услышав:

– Мы вчера познакомились, – Виктор. Песков. Можно просто, – Песок, – протянул он из-под одеяла руку. – Может, помощь нужна?

Егор протянул в ответ – проверить рукопожатие.

Песков, с настороженностью собаки, которую кормят чужие руки, пожал стальную кисть протеза.

– Я помню, – соврал Егор. – Меня зовут Егор. Спасибо, помощь не требуется.

– Прям, как у Терминатора! – не мог промолчать Виктор. – Круто! А ты чего так рано? – посыпалось из его прокисшего рта. – А это, что за клюшка? – кивнул он на беговой протез.

– Сменная нога. Для другого случая, – пояснил Егор, осознав, что не расположен к беседе, не потому что собеседник ему чем-то неприятен или незнаком, а потому что день из-за предстоящей встречи с комбатом, обещал быть трудным, совсем не то, чем вчера. К тому же зверски хотелось есть, но ничего съестного у Егора не осталось, а голод разговорами не унять.

Виктор разглядывал ногу-протез, смущаясь своего вида куда больше, нежели Егор, всякий раз встречаясь с ним взглядом. Егор к стальной ноге давно привык; а Виктор, очевидно, видел протез впервые.

– Удобный? – снова спросил Песков.

– Родная нога была куда удобней.

– Протез – огонь! Никогда таких не встречал, – признался Песков. – Сто пудов импортный?

– Да. Протез американский.

Подперев голову рукой, Песков многозначительно замолк стараясь припомнить, но так и не вспомнил, где на воображаемом глобусе находилась Америка. С любопытством следя за манипуляциями Егора и его железной руки, наконец, сказал:

– Вот они денег стоят, наверное?

– Как хорошая немецкая иномарка, – неконкретно ответил Егор.

– Забавно: протезы американские, а стоят как немецкие?

– Цифр не скажу – протезы достались в подарок. А вот обслуживание точно сумасшедших денег стоит.

– Нихуяси, кто ж такие подарки делает? Мне б так!

– Американские коллеги… – сказал Егор, и тут же добавил. – Лучше жить без подобных презентов.

– Хочешь горячего чаю? – неожиданно предложил Песков, окончательно пробудившись и усевшись на скрипучей кровати, как птица на жердь.

– Есть чайник?

– Небольшой термос, – уточнил Песков. – Организм я молодой, встаю по ночам, пожрать… – объяснил он. – Дома так делал. Пожрать, конечно, нету, но, тут и кипятку будешь рад.

Соглашаясь, Егор кивнул.

– Я из Воронежа. А ты? – получил Егор в руки чашку вместе с вопросом.

– Москва.

– Никогда не слыхал… А где это? – неожиданно признался Виктор, казалось, искренне, но тут же расплылся в шутливой улыбке. – Шутка такая!

– Егор улыбнулся сквозь парящую чашку.

– Я здесь уже третьи сутки. Думал, день-два и сменим локацию. Ни шиша! Смерть, как надоело ждать – пора бы уже на передовую!

– А лет тебе сколько? – спросил наконец Егор.

– Двадцать три, – подул в свою Песков. – А что? А тебе?

Егор внезапно осознал, что новый сосед, несмотря на отзывчивость и доброжелательность, был навязчивым прилипалой, как некоторые люди, и уже изрядно утомил. А может, препятствием была чрезмерная, как непреодолимая пропасть, разница в возрасте, на дне которой лежала разбитая вдребезги опытность жизни Егора и разочарование в ней.

– Тридцать шесть, – признался Егор, на мгновение ощутив себя сначала сильно старым, затем – в возрасте Песка, припомнив, что в свои двадцать три тоже оказался на войне, также пил чай, курил под дырявый свод ротной палатки, бесстыдно мог заговорить с едва знакомым человеком, без сожалений дубасил солдат, и даже, как будто ощутил еще не ампутированные руку и ногу. Неожиданно подумал о Кате. Представил как за это время подрос сын и постарели родители. Почувствовал, как неприятная тоска защемила что-то в груди. И также быстро, за миг, осознал горечь всего происходящего с ним сейчас. Так и застыл, ссутулившись, на кровати с чашкой в бесчувственной руке.

Ротный Жорин появился в карантине ровно в восемь.

– Готов? – спросил он как обычно спрашивают перед экзаменом, и добавил. – Идем, комбат ждет.

Егор бойко поднялся и суетливо пошел следом, но уже на лестнице тяжело преодолевая пролеты двух этажей, будто серьезные препятствия, почувствовал шаткость. Спуск на протезе по лестнице был немногим легче подъема в силу конструктивных особенностей протеза, но сейчас это было чувство совершенно иного порядка.

– О! А с виду цел! – развел руки Ходаренок, словно хотел заключить Егора в объятья, но попятился назад пока не обрушился в кресло за столом. – Хорош! Нечего сказать, хорош! И генерал твой – тоже! – оглядел Ходаренок Егора с головы до ног, прежде чем предложил присесть.

– Спасибо. Я постою, – отказался Егор, решив, что предложение сделано из сочувствия к нему. Как инвалиду. А он – нет. Он давно, без каких-либо признаков инвалидности, стоя, с двумя пересадками, преодолевал расстояние от станции метро «Красносельская» до «Динамо». Да мог и больше, решил Егор, припомнив Нью-Йоркский марафон восьмилетней давности и пеший марш на два километра на новеньком тогда еще только подаренном «умном» протезе. Выстою, – решил.

– Ну и наебали вы меня со своим генералом! Молодцы! – Ходаренок, сузив озорные глазки, растянулся в жутковатой улыбке, оголив белозубый рот, отчего его неопрятно остриженная борода с усами разъехалась по щекам как будто на лицо натянули ежа.

– Если честно, генерал здесь не причем, – всерьез сказал Егор. – Это была моя идея. И мое желание.

– Как ты уговорил-то цельного генерала на такую аферу? – продолжая ехидно улыбаться, сказал Ходаренок, внимательно разглядывая Егора, словно представлял без всего лишнего, мешающего – одежды, протезов – в том виде, каким его собрали хирурги. А опомнившись, добавил. – Нет, ты все-таки присядь. Разговор предстоит долгий.

Егор осторожно опустился за стол напротив, положил перед собой руки и – чтобы те нарочно предательски не задрожали – сцепил в замок такого завораживающего фантастического вида, как если бы пожали друг другу руки люди двух разных миров или прошлое обратилось в будущее за секунду в одном человеке. Стоявший позади Жорин, молча, как если бы предложение касалось и его тоже, опустился за стол рядом, косясь на чудо-протез.

– Послушай… Как тебя?

– Егор, – в ту же секунду назвался он, словно ждал этого вопроса всю тяжелую бессонную ночь.

– Честно признаюсь, – сказал комбат, – я не очень понимаю, что с тобой делать? Ты, молодец, конечно, приехал. Настроенный, вижу, решительно. С виду не глупый и, верю, знаешь не понаслышке, что здесь творится – война… Ты же воевал?

Егор кивнул.

– Чечня?

Егор кивнул снова.

– И конечности потерял на войне? Подрыв?

– Да, – выдавил из себя Егор, чтобы не казаться безмолвным болваном.

– Сказали, опытный сапер… Саперы нам, безусловно, нужны… Но, как так вышло? – мотнул головой Ходаренок, глазами указав на руки.

– Ошибся, – обычно, без сожаления, признался Егор.

– Ошибся… – раздосадовано повторил Ходаренок. – И вот, ты здесь… Не боишься ошибиться второй раз? Зачем тебе это? Только давай честно, без геройства: не сорок второй год на дворе, не Москва в огне, и ты – ну, никак не Маресьев…

– Бис – моя фамилия, – согласился Егор.

– Да к черту твою фамилию! – беззлобно сказал Ходаренок, как если бы его прервали на полуслове. – Как ты собираешься воевать безрукий и безногий… Тьфу, прости, Господи! – извинился Ходаренок, то ли за то, что вспомнил черта, то ли представил оторванные конечности, или наоборот, отвратительного вида тело без них, то ли за то, что никак не получалось подобрать нужное характерное для безрукого и безногого человека слово, необидное, но емкое, способное заменить любое из тех, что бессовестно лезли на язык. – Ну? Как ты представляешь себе это? Харчи варить и то две рученьки нужны… – вдруг ласкательно и бережно заговорил комбат. – Согласен со мной?

– Не согласен… – негромко, но довольно чётко сказал Егор. – Вы меня разубедить хотите? Или в Маресьеве заинтересованы больше, чем в сапере, потому что танцоры требуются? А может, повара? – с трудом сохраняя ровность голоса, сказал Бис. – Я не по этой части… И вот, мои ноги! – помогая руками, Егор вывалил протез из-под стола на соседний от себя стул, – а это руки! – громыхнул он протезом по столу с силой, не рассчитав высоты, что Жорин вздрогнул и шумно выдохнул, будто успел за это время задремать. – Может, мне «Барыню» станцевать в доказательство своей нормальности?

– Спасибо. Не надо… – растерялся Ходаренок. – Мне, конечно, плевать, чем ты мотивирован на войну, но раз ты здесь, значит, нет плана делать это в одиночку. Про вашу спецназовскую идеологию, про «боевую единицу» я недавно слыхал… – заметил комбат маленький фрачный знак на лацкане куртки, – только ты пришел к нам, а мы, как подразделение, как единый боеспособный живой организм, должны быть уверены друг в друге, поддерживать плечом и огнем, и доверять на все сто процентов, на триста шестьдесят градусов! А как – в случае чего – другие смогут доверить тебе свои жизни, в том виде, в котором ты сам уязвим? Подставиться самому – полбеды, подвести ребят – последнее дело, осознаешь?