Я чувствую меня гимназистом средней руки
И у рук ветер дёргает кисти
А ближние вершины гор далеки
Тёплое дыхание твоё. Где оно?
Вы разлюбили меня на пустой белый свет
А глупый слепой белый свет без демона
Страшного и прекрасного волосистого облика нет
Не сияют очи. Не бегут напрасно
Очей лиловые – его ручьи
Жизнь не прошла но стало беспощадно ясно
Что мы ничьи и Вы ничьи
Так чего же Вы голову клоните к чаю
Я делаю вид что я не замечаю
Как грустней от встречи к встрече твои черты
Что уже видела когда-то гордая ты
Мир тебя заставил искалечиться
Ну что передо мной ты говоришь
Куда ни едешь а нигде не лечится
Милан ли то. Нью-Йорк. Париж.
Везде ты чувствуешь что грудь тесна и солнца мало
И говоришь внезапно «Все пропало!»
Не плачешь но сидишь в очках
Стеклом скрывая тёмным страх
Скрывая глаз во что попало
Поникли серые твои жемчужины
Сейчас в них боль и стыд кусками
Какими были юными и нужными
Но мы копаем ямы сами
«Я изменился. душа изменилась…»
Я изменился. душа изменилась
Что-то прошло. Словно только приснилось
Помню в зимний морозный день
Было учиться стихам не лень
Помню в такие же зимние ночи
Носил на руках я жену свою очень
Вносил на далёкий пятый этаж
Какой был здоровый. отважный. Наш
Но время идёт и люди живут
И год равносилен пригоршне минут
И день как десяток тягучих лет
И жизнь нам не скажет ни «да» ни «нет»
Перетянут и папочка был портупеей
Были люди талантливей. Парни умнее
Были собаки и были ежи
Деда Чепигу. по краю межи
Помню идущего. дедовы ноги.
Так бы расплакаться к Богу с дороги
Я тоже ребёнок у Божьих ног
Я тоже хочу целовать порог
Дело не в том чтобы не умереть
А чтоб не страдать бы. а чтоб не болеть
А так бы возвышенно к Богу вспорхнуть
И не испугаться его ничуть
Ничуть. ничуть. Совершенно нет
Ещё ведь и рад он. Что я поэт
Эпоха бессознания
Из эпохи бессознания
Миража и речки Леты – Яузы
Завёрнутый в одно одеяло
Вместе с мёртвым Геркой Туревичем
и художником Ворошиловым
Я спускаюсь зимой семидесятого года
Вблизи екатерининского акведука
по скользкому насту бредовых воспоминаний
падая и хохоча 
