Захар Прилепин – Полное собрание стихотворений и поэм. Том II (страница 94)
«Эти двери длинные — тревожь…»
«Из пункта А в пункт В шёл один еврей…»
Из пункта А в пункт В шёл один еврей. На голове у него была шляпа. Навстречу ему из пункта В шёл ещё один еврей, и на голове у него сидела птица. Они поздоровались и поменялись головными уборами. Потом ушли. Теперь дорога меж пунктами А и В абсолютна пуста.
«Стоит человеку…»
Стоит человеку как-то от чего-то от заботы какой-либо отойти, отдохнуть от неё, наступает у него задумчивое такое состояние. И тут он начинает задавать себе вопросы. Какие же это вопросы. А всяческие. А очень различные. Как такие, так и иные. Например, о себе. Кто я? Действительно, кто я? Моя профессия. Ну, может, я ученик доктора. То есть я учусь у доктора или у многих докторов их искусству. Выучусь и стану лечить людей и получать за это деньги. Деньги? А может, и духовное удовлетворение?
Может, что и духовное удовлетворение. А как это — духовное удовлетворение? Что же такое дух и что есть удовлетворение духа.
Что дух? Ну, я человек простой, в смысле необученный, и объяснять себе это стану по-своему. Дух это, ну, это такое, чего нет в материальном смысле — это не предмет, т. е. это не животное, не растение, не камень, не небо, не вещество.
Выяснил я для себя — дух это не предмет. Дух нельзя увидеть. Если дух нельзя увидеть, то что же нельзя увидеть? Как называется то, чего нельзя увидеть. Оно называется мысли. И оно может называться ещё чувства. Так что же дух — мысли это или чувства. Или же дух это и мысли, и чувства.
Тут я стану представлять себе, что же такое чувства и что же такое мысли.
Что такое чувства?
Это свойства моего тела, присущие ему, проявляющиеся у него при прикосновении к предметам внешнего мира. Они присутствуют постоянно беспрерывно и улавливаются специальными органами моего тела. Зрением я вижу предметы мира, при помощи носа я различаю их запах, т. е. мельчайшие частицы их, этих предметов входят в мой нос и там вызывают определённые каждый раз различные раздражения.
Своими пальцами, да и не только пальцами, а всем своим телом я могу осязать предмет, его твёрдость или мягкость, его поверхность, ровна она насколько. Таким осязаемым предметом может быть что угодно: и собачка, и вода, и камень, и огонь, и небольшая горячесть печки.
Слухом своим я слышу звуки столкновения, вернее сказать, соприкосновения двух или сколько угодно предметов между собой или же соприкосновение предметов с воздухом.
Ещё один аппарат моего тела — рот — устроен так, что я могу ощущать им вкус предметов. А что такое вкус — это просто различные раздражения поверхности рта и языка.
Обобщим и добавим:
а) Вид предметов моё тело воспринимает посредством зрительного аппарата — глаз.
б) Вкус предметов моё тело воспринимает при помощи аппарата — рта.
в) Звуки от соприкосновения предметов с другими предметами или же с воздухом улавливают посредством волны в воздухе его колебания — мои уши.
г) Запах предметов, их мельчайшие частички, рассеянные в воздухе, улавливает аппарат моего тела — нос.
д) Улавливать же свойства предметов — их твёрдость, ровность, их горячесть или холодность — их форму, температуру — короче, их состояние — может аппарат — руки. Но это может делать с тем или иным успехом и вся поверхность тела. И зад — ягодицы человека ощущают форму. Когда речь идёт о прикосновении предметов — тут же можно вести речь о боли. Колющие, режущие предметы ощущаются всем телом: и иголки, и ножи, и горячие инквизиторско-фашистские щипцы. Всё тело ощущает боль. Осязанием занимается всё тело.
е) Аппарат размножения связан, очевидно, с другими аппаратами чувств и является их ответвлением. Впрочем, я, кажется, ошибся, да, точно, я ошибся, включив его сюда. Это уже относится к работе человеческого организма.
Тут нельзя ли предположить, если учесть, что осязанием занято всё тело, что всё тело также может видеть, как и глаза, также слышать, как уши, и нюхать, как нос и вкус различать, как рот.
Недавно появились слухи и факты о видении пальцами. Так может, человек мог ощущать раньше всем телом то, что потом перешло к отдельным органам аппаратом тела. Ведь осязание — и боль от его крайних проявлений принадлежит всему телу. И ведь вот есть открытия о видении пальцами. Ладно, помолчим об этом.
Что же такое чувства, вернёмся к началу. Это свойства моего тела, присущие ему при соприкосновении с предметами.
Добавим, что эта формулировка полностью соответствует только осязанию. Для других её расшифрую. Какие свойства моего тела при осязании, то есть при соприкосновении его с предметом. Если предмет колючий — острый — остро. Если он очень горяч — горячо очень. Если он сыр — мне мокро. Если он тёпел — мне тепло. Чувства это: колючий, раскалённый, тёплый, мокрый, холодный. (Больно — это отношение организма к чувству.)
Далее во вкусовых ощущениях: горько, сладко, кисло, терпко, вяжуще. Три первых основные, а остальные уже смешанные очевидно. (А как организм отвечает на сладкость, кислость — это уже его дело конкретное. Хорошо мне — это уже мысль.)
Также зрительные: большой, маленький (осн.), цвета сюда входят и многое другое.
Также ощущения носом запахов — тут уж и не знаешь, что назвать, тут крайне ограниченно: сырость, сухость, а дальше подмывает написать запах сероводорода, запах кала и пр. Но это уже работает мысль, она узнает.
Звуки. И того меньше их, когда начинаешь думать. Громкий, тихий.
Тут побежим скорей вперёд, чтоб не потерять мысли. Весёлость, как повашему, это чувство. Как можно ощутить весёлость. По-разному: поглядев на голубое небо. И ещё плюс хорошо поев. То есть вкусовые раздражители удовлетворены и зрительные они получили своё и, сложившись, образовали чувство весёлости. Чувство ли оно? Мне думается, нет. Почему нравится голубое небо? Почему моему телу вид неба нравится. Как так нравится? Что находится в нём такого, что мои глаза. Нет, не так. Мои глаза раздражились от цвета голубого от обширности небесного предмета, т. е. воздуха и от его голубого цвета. Но кто сказал да. Кто сказал нравится. Кто отдал команду смеяться. Глаза ведь они только раздражились. И всё. Считаю, что внутри меня какой-то аппаратик зарегистрировал это раздражение — ага, раздражение вот такое — не спутал с другим ни с каким, ни с серого неба раздражением — а именно это — и передал его туда, где всё зарегистрировано и как следует организму на это отвечать раздражение. Соединилось это раздражение с двигательными концами мышц и моё лицо расплылось в улыбке. Откуда же моё тело знает, как ему ответить на это вот раздражение. Откуда оно приобрело это знание. Да ведь бывает, что я не улыбаюсь голубому небу. Когда я занят чем-то иным. Нет, не только тогда, но и тогда, когда ничем не занят, я могу не улыбнуться голубому небу. Не обязательно.
Где же тут ответ. Может быть, я улыбаюсь только тогда, когда я думаю о том, что это хорошо. Поглядел на голубое небо, подумал — хорошо и улыбнулся. Но мог же подумать, что хорошо, но не улыбнуться. А просто пройти, а мысль в голове. Может быть, голубое приятно моему телу — раздражение на голубое. Но ведь часто приятно и чёрное, и жёлтое, а ещё приятно и зелёное.
«Писатели в прошлом…»
Писатели в прошлом умели читать своих предшественников. Умели брать от них те навыки, которые необходимы профессионалу, не особенно затрачиваясь на приобретение этих навыков самим. Мы же не умеем этого делать. И у нас отсутствует смелость. Мы не считаем себя готовыми к написанию больших связанных кусков — полотен.
Начиная «формалинничать», наши забывают основной принцип — серьёзность жизни человека, которую они описывают. Да и себя самих они, очевидно, не могут рассмотреть серьёзно.
У них ущербный принцип исходная позиция какая-то такая, будто смысл имеют разговоры, характеры людей, их профессиональная деятельность, а не их жизнь. Отсюда нет трагизма в таких произведениях. Нет, значит, ощущения подлинности. К жизни своей и изображаемого персонажа надо относиться с трагизмом, прочувствовав каждую утекающую навсегда минуту, старение своего организма и единственность его, и отсюда важность всех действий, поступков и мыслей.
Раньше писатели как бы принимали это ощущение единственности человеческой жизни от других, если не от себя. Это было само собой разумеющимся. И потому даже второстепенные писатели того времени грешат чем угодно, только не отсутствием трагизма.
Надо давать понимать в каждой строчке, что этот человек умрёт, что этим мы, люди, и интересны, а будь мы бессмертны — мы как бы были скучны.
И потому не только люди необыкновенные чем-то интересны. Но интересны люди и совсем обыкновенные, напротив того, чем-то мелкие и мерзкие. Где-то есть такие области, что там смыкаются и благородный необыкновенный человек, и обычная обычность. Всё начинается с человеческих штанов, где стоит запах мочи, если их долго носить, как мужские, так и женские. И только у тех, кто имеет свою ванную комнату и моется на дню по два раза, этот запах исчезает. Но таких мало, чтоб уделяли этому время.