Захар Прилепин – Полное собрание стихотворений и поэм. Том II (страница 90)

Овраг. Поток бумаги… Корки… И он ушёл, чтоб в час ночной лёжа, мучительно сжиматься Легенду сделать из неё, молиться ей и поклоняться.

«Егор был братом этому саду…»

Егор был братом этому саду Саду земному, тёмному яду Аду краплёному, листья точёные Чёрные земли и толчёные и у ограды Ворота кручёные будто драконами искривлёнными изборождённые. Егор был братом, своим человеком в этом саду корней, ветвей, стад, где лежит кто-то подобный брат женоподобный и красо́ты манят и извивается, точно гад и данный уже фиолетовый сад испускает ночной аромат от любого своего предмета на все четыре тайные стороны света. Даже Егор не был рад, когда один приходил он в сад и под ночными шептаньями сидел и в глубины вокруг глядел. Ему шею резали взгляды кустов Ему было больно от сада кусков и во спасенье его седин ему запретил туда хаживать сын и сад глядит, наружу стучась, и льёт свои соки в песок и грязь и ищет шляпку, которую съесть, если б владелице в гости забресть. Стихнет в нём всё, лишь коровы стучат, которые ходят в запретный сад. А утром уходят, в коровьих глазах утром стоит большая слеза.

«Личность Петра сидела в норе…»

Личность Петра сидела в норе в своей сырой нанятой комнате Бледненько лоб из тьмы выступал Пётр в своей книге что-то читал. Вот перерыв он себе объявил, руку он в ящик стола запустил Хлеб он достал для себя самого шумно и с солью поел он его. Крошки последние в рот обведя, снова он книгу берёт, заведя Речь монотонную чтения вслух немолодой он, лет тридцати двух. И на нём чёрный берет.

«Кости стали дешёвые…»

Кости стали дешёвые, как никогда не были прежде. Вот и стали их продавать. Ночь, как пустой кошелёк. Хочешь быть мягкой — будь, ступай в дождь и, может, не пустят затем и не нужно будет стекло. Мест нет никаких, но куда же это ввергнуть чин дать и дать мозг. Как дать мозг, каким образом, чтоб дать, а не взять, потому, как это хорошо в белом оставлении, и мы вынесем того, кто думает талантлив, наружу — испытывайте их. Они, конечно, без дара. Круглый лишай родился в стране, где страх и страсть и блок блондинок с песней мы раз мы два, но мы не три.

«За редиску из флага…»

За редиску из флага, За модистку из лука Я отдам свою память совершенно так. За редиску из флага, За модистку из лука, За пустяк.

«Придя к порогу гладких индивидуальных переживаний, решил есть чуж…»

Придя к порогу гладких индивидуальных переживаний, решил есть чуждую похлёбку из состоящих без времени продуктов. Доктор старался жить поменьше, а побольше умирать, и это доставило удовольствие чадам ждущим. Они спрыгнули с мирного потолка и подошли, опираясь на тени. Кто является из вас главный доктор так запросил. Сущность от этого ли меняется, или ты спасёшь мелочь? Они так ему давали назад. Дрова жечь не поле перейти. Главный из декабристов был Култаев. Он был, может быть, граф или же жёлтый повстанец и никогда не ходил у Наполеона в ногах, а отвечал ему легко со свистом. Сколько ты подарил цветов Розе. У нас в роду никто не дарил меньше чем пять. И тут-то пришла бритая кошка — один-единственный зверь, что пела, что ела — неизвестно, а только кошка Ираклия — Ираклий француз родился поздно, крестился сам, а умер холостым. Сколько ещё неженатых несчастных субъектов снуют в комнатах, режут себе усы и хлюпают в слезах, но вечер перед зеркалом в туфлях глухие. Чувств нет, всё забрало время, только керосинка, ужин, ужасное пустое сердце и что-то описываемое зрительным путём и отдельно путём уже другим — путём восторгов, то есть словесным мозговым. Передвижение же предметов на плоскости есть выражение сущности нашего я без участия ума. Совершенно чистая моя сущность есть передвижение меня и моих предметов по плоскости.

Каллистрат Генералов — величайший лирик эпохи. Его шинель — это шинель шёпота и многих даже. Всё, что он одел на себя, — это речи мирового духа. Это нежное нижнее бельё — эти реки нижнего голубого белья и это серое земельное верхнее шинельное — это земля, и сам Каллистрат Генералов — это выступившая булка, это хлеб, который вышел на земле. Тут приходит к нему любовь. Прямо в дом. И желает добра. И берёт домру. И начинает играть. А поддельная, а выдаётся за белую. Но почти все знают, закрыли глаза. Солнечный удар. Пышные тела расселись по лавкам в бане. Каких красавиц согнали сегодня сюда. И немногое лишь скрыто паром горячей воды. Остальное видать, и оно хорошо. Но как горько отцу, что такое, и дочь тут. Он согнал всех, а дочь не объявил. И вот она прикрылась руками стыдливо стоит, а он же её зародил. Политическая ошибка, надо было вернуться, заделать ошибку, вынести сердце и заглушить бой метафор о стыде и детях. Гордый жестокий, белая пена Кавказа, ярый властитель. Щекотная личность жена возила за собой краски и рисовала поля, рвы и крепкие крепости. Выходили вечные сердца, а на поляне танцуют целые орды и глупо кричит дерево — дайте морозу! Дали зажигалку, и вспорхнула мудрость — тяжёлая птица фазан в последней стадии лета. Молча зреет пшеница, как-то сбоку бегает ячмень. И стыдим мы Машу, пристыживаем. Среди лета. Клумб. Пыли и радости и стыдим Машу. Припугиваем даже. Она зажалась вся под деревцем, сумочка рядом, чтоб умереть — шаг сделал и пожалуйста — умерла вся. Бурьян покрыл, буран повил, намёл, накрутил, уши заложил. Красочные краски. Стулья в сердце лезут. Пора лезть в мешок и потом спать. Как будто сказали «Возьми напялить, напади на Пашу и будь, как все». В то же время не в том дело.

Четвёртая и пятая тетради