он умер в прошлый вторник, занимаясь
своим обычным делом в кресле мягком
и Лев Израйлич Скульский перешёл
в землю своих неизгладимых предков
А я сегодня есть ещё живой
и целый день ходил я в гости
меня кормили чаем, колбасой
и стапятьюдесятью граммами свинины…
«Общественная туалетная…»
Общественная туалетная
освещена водяным освещением
Пусто в ней, страшно и тяжело
Зимой прислонишься к трубам отопления
и воняет водой и мочой
и сидит древняя бабка
и в руке у ней тряпка
и мигает очень малый свет
и вдруг как пожалеешь
последние пять лет
как вспомнишь себя молодого разодетого
с деньгами в кармане вечером в сирени,
говорящего среди южных роскошных растений
девушки, у которой глаза в тени
клеточная юбка
милая моя девочка
маленькая моя любка
так и заплачешь сразу же тут
слёзы на пол вонючий текут
поэтовы слёзы, поэтовы слёзы
выйдешь и скрючившись
идёшь по морозу
в своём старом тряпье одет
забудешь события последних пяти лет
«Этот человек назывался Хомяков…»
Этот человек назывался Хомяков
он жил в городе
он жил в первом этаже в комнате
его соседи были Зюзин и Гущин
он любил женщин
шестьдесят два года — вот сколько ему
он стоит и чешет живот
впереди врата забвения
они украшены голубым…
«На зелёных холмах много старых досо́к…»
На зелёных холмах много старых досо́к
они сложены в кучки лежат
доски сосновые на концах шипы
и старый рубанок лежит
на зелёных холмах на пространстве в километр
остатки лежат ящиков
и бочек доски также лежат
под тучами и под дождём
поливаемые обручи стали жёлты
на них наросло окисей
из-под досок выползают мокриц
бледные сумеречные тела
Жидким светом светятся мокрицы
а тысяченожки тысячью ног копошат
и быстро-быстро бегут назад
глубже в ямы свои кусать
сыплется деревянная труха
уходят семьи жучков древоедов
и перемещается группа людей
вдоль обрыва холмов в долину
«город один прилежен тебе…»
