Не жить теперь не говорить в лицо
двоюродной сестры мне…
тут обрывается… листы
другое уже там содержат
Друзья стоят, ответа ждут
и что случилось с ним пытают
они ещё теперь живут
они о мёртвых знать желают
«Редиски целые возы…»
Редиски целые возы
вдоль этой улицы провозят
Идут нескоро жеребцы
а возчики их всех поносят
Ругание висит… весна
Большое зданье голубое
красивый мальчик из окна
глядит с какою-то тоскою
Кусты качаются вверху
и пыль песочная летает
прохожий профиль на мосту
в задумчивости застывает
Ребёнок в красном от мамаш
Бежит, всё визги издавая
их трое догоняют с криком «Паш!»
Вернись, дитя моя родная
«В докторском кабинете лиловом…»
В докторском кабинете лиловом
при начале месяца мая
при конце дня докторского большого
на столе лягушка умирает
Её печальные ставшие жёлтыми лапки
двигаются очень долго, но затихают
голая женщина, пришедшая на осмотр,
сидит на белой тряпке
жалеет лягушку и вздыхает
неизъяснимо печально стоит
Доктор в пороге своего кабинета
Какая-то металлическая штучка
в руке у него дрожит
Впереди четыре месяца лета…
во время которого, вероятней всего,
кто-то умрёт из его пациентов
Женщина, о которой доктор забыл,
прикрывается марли лентой
«В квартире в розовой бумаге…»
В квартире в розовой бумаге
лежал на полке книжек ряд
Салфетки водные свисали
Шептали складки живота
Была закрыта площадь пола
ковром тяжёлым и худым
Спина загадочного стула
в тени растянута, что дым
Лицо отлогое взбиралось
всё время по воротнику
и прядь волосьев выгибалась
поближе к левому виску…
«ах, сколько чёрный может…»
ах, сколько чёрный может
деревьев посещенец ловких
скакать поверх от краешка коробки
где бег летательный освоен глубоко
и луч угла ноги повёрнут странно…
Корзинка светит глубиной своей
А замысел истлевшего базара 
