убоявшийся волка ускачет
Губы грязные, ноги и груди семей
то отступят, придут замаячат
Вижу я — горизонт заменив
всходит грудь и мучная и дряхла
и висит её конский сосок
и одёжною грязью запахло…
Быть не тем, а другим, а другим
А скорее — уж лучше булавкой
или ключиком, или деньгой
как поддетою страшной ногой
поднятою вечернею давкой.
«Овсяную крупу неся на ужин…»
Овсяную крупу неся на ужин,
он должен был купить ещё и колбасы
Всем деньгам счёт был два
отнять из них рубль восемь
и будет шейсят шесть
в бумаге колбасы
Освещено в толпе
окно твоё седое
Вечерний магазин преподнесён,
и в беленькой руке с немногой желтизною
три, тридцать волосков
и каждый запрещён…
«Я помню, что в груди моей блуждала…»
Я помню, что в груди моей блуждала
какая-то раскидистая песня
Она меня собою назначает
а я и ничего тогда не весил
Была меня подкинувшая сила
Холмы, холмы, блаженные леса,
к которым сердце с палкой доходило
но не в одном из них не разлегся…
В противном случае у песен — ноги
У ног ходьба у сорока их всех
А вдруг имеются квартирные чертоги,
где исчезает у идущих смех.
«Я был с холмами в некое их время…»
Я был с холмами в некое их время
когда они переживали звук,
который произвёл своим паденьем
с высоких чёрных древесин — паук
валявшийся напротив весь отбитый
имел вид старого безумного мешка
и кровь запачкала камней кусочки
и смерть ушла уже на два шага
и вся окрестность и моё же тело
мы продолжали сравнивать его
как с девушкой всей мягкой жирноватой
так и с лесною мышью на снегу
То все они их трое, все упали,
а смерть уже ушла на два шага
и девушкины ноги поломали
живот порезан, наруши́лось всё.
Какая мышь красивая, быть может,
какой травы наломлены стебли
а было очень их богатство, очень
у девушки колено донельзя.
«Грустно вечерами, с тёмными когтями…»
Грустно вечерами, с тёмными когтями
До меня подходит голод и борьба
Потною ладошкой подопру головку
Думаю придумаю — что моя судьба.
Много меня было — мало меня стало 
