и ушёл, и восстал из живых
Разве плохо жужжанье пчелы
и подстилка из трав молодых
И средь травок ползущие три
муравья в беспредельном лесу.
Стали думать они, обходить
мои пальцы, куда их девать.
«Мне зал приходит потною зарёй…»
Мне зал приходит потною зарёй
весь оголённый содранный до мяса
Торчит лишь посередине гнутый столб
да арифметика валяется для класса.
Порой мне кажется, что сторож там сидит
и головою видит, водит, водит
Он этим доказует то, что спит
что стар, что слаб, что смерть его находит.
и я крадусь, и рот мой так большой
и через ноги я переступаю
затем я мел краду — мешок пыльно́й
скелеты анатомии ломаю
и собираясь уже уходить
и руку прихватил я костяную
как вдруг шаги звучат, ах, как мне быть
мечусь я в зале, прячусь и тоскую…
И входит он. Его глаза слепы
он спит, но движется прямой походкой
туда, где свалены отжившие столы
и я притих за ихой огородкой.
Руками извивает воздух он
и цапает он жёлтыми ногтями
и скрытые за веками глаза
а я умру в том зале за столами.
Зачем полез, зачем пошёл, пошёл
Сейчас задушит, кровь под кожей встанет
Всё ближе… ближе старое сукно
Вот выделка его перед глазами
Все ниточки и перехлёстки… перед глазами…
петли от пиджака, разорвано окно
и пуговицы злобными конями.
«Средь воды на милых, милых землях…»
Средь воды на милых, милых землях
вырос город в тую злую пору
Жили там другие вовсе люди
все князья, чиновники, старушки
Они к нам относятся, как к Риму,
вымершие скорбные этруски
и в пропорции такой бессильной
проживает современный русский.
«Радуясь и вольно размышляя…»
Радуясь и вольно размышляя
жизни под небесным потолком
с ужасом я часто признаваюсь
что боюсь момент, когда умрём.
Что боюсь к кровати подходящей
и болезни, и её конца
Даже если он совсем счастливый
нового не избежать лица.
И всё ближе, ближе к тем последним
и застывшим роковым чертам.
и в могилу я пойду — смешной чиновник
трогательный мелкий человек.
«Помню первые поэмы…»
Помню первые поэмы
и зимы вокруг морозы
Привлекали меня те вопросы, 
