Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 39)

Три дня я блуждал около усадьбы, пытаясь просить у него прощения, ползал по его ногам, но больной Ян требовал кары и изгнания. В усадьбе запретили мне давать ложку еды под самой большой карой. Милосердные люди выносили украдкой хлеб – в конце концов что же было делать? Отказаться от всего и стать сиротой и бродягой?

Как же вам описать это начало жизни? Я тяжкие проходил испытания… Я пошёл в армию… Болезнь и немощь выгнали меня из неё, людское милосердие не дало погибнуть. Восстановив силы, я пошёл на землю и чужое хозяйство. Немного умения и способности помогло мне выкарабкаться… Я начал торговать лошадьми, начиная с двух и кончая на ста. Это мне дало деньги, я взял аренду на Руси. Попеременно занимаясь хозяйством и приводя коней из Турции, ездя по Крыму, не раз в Константинополь, когда мне достаточно счастье служило, а Бог помогал в опасностях, я постепенно заработал деньги. Бывал и на Сечи, и в Орде, и за Балканами с купцами, и много где на широком свете. Паслись мои табуны на Диких Полях и ходил я с ними на украинскую ярмарку; деньги умножались – что от этого? Они были мне немилы, потому что счастья не могли принести с собой. Чем больше я старался, тем больше донимала тоска, тем упорней голос по ночам отзывался, чтобы на свои руины умирать вернулся.

Я знал, что отец лишил меня наследства, что брат жил и рука Божья его карала, что в краю живой души не было, что бы обо мне помнила и тосковала по мне, а я скучал по родине, по земле, по воздуху… Я задыхался от чужого, давился хлебом изгнания… Я продал в конце концов всё и пустился к дому, хоть дома не имел. Судьба хотела, что мне тут пришлось откупиться.

– А также не Провидение Божье? – прервал ксендз, который плакал во время рассказа. – А также не милость Его?

Пан Анджей замолчал.

– Что же думаете? – говорил ксендз Оберановский дальше. – Скрываете фамилию… Может ли это так продолжаться? Годится это? На что это наконец пригодилось?

– Не хочу брата наполнять тревогой и беспокойством, – сказал Анджей. – Удивляйтесь, верьте или нет, тот брат убил меня и измучил; всё-таки мести для него в сердце не имею, он мой брат… Ни бесчестьем его покрывать, ни мучения ему добавлять не хочу. Я имею право на фамилию матери, как и на отцовскую.

– Но с чистым челом и совестью, – прервал пробощ. – Зачем покрывать себя ложью? Чем это поможет? На что сдастся, душа моя дорогая? Я скажу правду! Стань как призрак пред обликом его – может, затвердевший опомнится. Простая дорога самая лучшая…

Нескоро пробощ получил на это ответ, потому что Анджей глубоко задумался.

– Отец мой, – сказал он, – я скажу вам о состоянии моей души. Я желаю покоя, не борьбы. Я простил брату и всем. Бог мне дал на свою землю вернуться, что мне ещё нужно? На что добиваться большего? Отец лишил меня земли, значит, и имени… Я уважаю его волю, хоть он был в заблуждении… Я вернулся в имение работой… Старость пусть себе проходит тут в тишине, не хочу большего…

Тут хозяин немного запнулся.

– Излишнее любопытство привело меня на Мызу, где я услышал о стараниях Яна. Несчастный человек за бритву хватается, желая жениться снова.

Пробощ покивал головой.

– Зачем ему жениться, – сказал он, – когда о гробе скорей бы надо думать? А тут ещё девушка, растрёпанная, прости Боже, и уж если за него пойдёт, то, пожалуй, из-за Розвадова. Но с матерью не разговаривать… Обе знают французский; им кажется, что умнее нас. Над моей грязной сутаной смеются. Я для них простачок…

Шёл тогда разговор дальше, а ксендз спрашивал и плакал, и обнимал «дорогую душечку», работая над ней так эффективно, что в конце концов склонил пана Анджея, чтобы имя и особу свою не скрывал.

– Что касается Яна, слушай, дорогая душечка, – добавил он, собираясь к отъезду, – Яну о вас я сам объявлю – и с этого начнём…

– Делай что хочешь, отец мой, – ответил Анджей, – покоя желаю, больше ничего.

Уже был вечер, когда ксендз Одерановский двинулся из Побережа, а так как дорога шла мимо Розвадова, не желая откладывать, что раз имел на сердце, заехал шагом в усадьбу. Там, видно, распоряжение было такое, чтобы ксендза не принимать. Вышел ему навстречу слуга, посмотрел и пробубнил, что пана нет.

– Дорогая душечка, не лги, – отозвался пробощ, – я знаю, что есть, потому что я в корчме и хранилище узнавал; скажи пану, что прибыл пробощ со срочным делом.

Слуга хотел объясниться ещё, когда дверь в гостинный покой отворилась и пан Ян Шнехота, выставив через неё голову, начал кричать:

– Я болен, не приму, извините…

– Дорогая душечка, когда болны, то вам ксендз, равно как доктор, нужен, а я прибыл сюда не надоедать вам, но поздравить вас. У меня дело… Дело такое срочное и важное, что вы сами бы жалели, если бы меня послушать не хотели.

– Ну что снова? Что за напасть!

Ксендз, не слушая ничего, приблизился к двери, а пан Ян должен был ему отворить. Улыбчивое лицо ксендза Одерановского предсказывало что-то весёлое, хозяин тем мрачней его принял. Не просил его сесть. Стоял по середине.

– Что же там за трудное дело?

– Действительно, душечка моя, трудное, – сказал ксендз, ведя его к окну. Я хочу вам секрет поведать, и не какой-нибудь…

– Например…

Непрошенный пробощ сел в кресло и спокойно начал вытирать лицо.

– Дорогая душечка, – сказал он, – скажи мне, тебе порой когда-нибудь в голову приходит твой старший брат?

На воспоминание этого брата дерзкое до сих пор выражение лица пана Яна ужасно изменилось, казалось, его глаза выскачут из орбит, он дрожал… Шнехота, который по-прежнему стоял на середине комнаты, безумный взгляд бросил вокруг и молча упал на ближайшее кресло. Из его груди вырвался вздох одновременно с проклятием.

– Какой-то самозванец! – воскликнул он. – Брат? – рассмеялся он издевательски. – Мы точно знаем и должны найтись на то доказательства, что умер. Да, – повторил он, всматриваясь в онемелого ксендза, – да, это какой-то плут, который себе это имя прибрал, кто знает, с какой целью. Может, думал, что я умру без наследника, а он после меня Розвадов захватит.

Ксендз всё терпеливо выслушал.

– Мой пане Ян, дорогая душечка, – произнёс он серьёзно, – то, что говорите, продиктовала вам злая, недостойная неприязнь к брату; всё-таки он вовсе не притесняет, не хочет признавать вас и навязываться, я сам, скажу вам, узнал его… Не могу ошибаться. Несмотря на то, что прошло столько лет… голос, лицо, всё говорит, что это он сам есть! Повторяю вам, что я его узнал!

– Где же этот плут? – спросил Ян. – И, напротив, хочу, чтобы он явно представился и законно мне доказал.

– Но он от вас не хочет ничего, даже фамилии… – воскликнул взволнованный ксендз. – Опомнитесь… Если бы я сам Андрюшку не узнал, на сегодняшний день никто бы о нём не знал…

Шнехота махнул рукой.

– Я не имею брата, не знаю брата, знать не хочу… Анджей умер, это обманщик!

Ксендз Одерановский насупился.

– Время бы было, дучешка моя, старые кривды и грехи оплакать, и – когда навязывается возможность, исправить, что сделал плохого. Человече! Душечка дорогая! Вы достаточно ненавидели друг друга! Господь Бог любить приказывает…

Хозяин начал нетерпеливо прохаживаться по комнате, потирая голову и сопя.

– А достаточно того, ксендз пробощ! – воскликнул он. – Я не ребёнок, седые волосы имею, в гувернёре не нуждаюсь, а за то, что делаю, перед Господом Богом сам отвечу… Оставьте меня в покое… Если он рискнёт мою фамилию использовать, мы на суд пойдём. Не первый это пример, что кто-то чужое имя принял и, выучив, что должен говорить, прикидывается покойным. Впрочем, мой благодетель, я брата не хочу знать, ни настоящего, ни фальшивого. Каин, что на Авеля поднял руку и что его душил до полусмерти, которого отец проклял и прочь выгнал из дома, братом мне никогда не будет. Это точно, что этот пан Шчука – Андрей? Легко об этом было догадаться! Милое будет соседство, – рассмеялся он, – но и ему с моим не поздравляю. Хорошо, что знаю, что светит; буду знать, как должен поступать.

Ксендз пробощ, видя, что его хладнокровие не только не поможет, но может раздражить его, встал молчащий, начал натягивать дырявые перчатки, шерстяной платок завязал вокруг шеи, напялил шапку-ушанку, чтобы легче на голову вошла, и направился к дверям.

– Слава Христу! – откликнулся он на пороге. – И пусть мир снизойдёт на вас, а любовь в ваше сердце…

Он вздохнул и, не провожаемый, вышел на крыльцо, вызывая спящего возницу, который, дожидаясь его, задремал на козлах.

VII

Пан Еремей Пятка, у которого препятствием стояли разнообразные, не сделанные ещё приготовления к большому путешествию, временно поселилися в соседнем местечке. Он нанял домик в предместье с садиком и конюшенкой и туда въехал с остальным своим инвентарём. А так как, переезжая из деревни в домик, хоть много вещей новому наследнику продал, всегда нелегко было разместиться, продавалось постоянно постепенно за бесценок, что обременяло. Таким образом, приплывали новые деньги, местечко давало много возможностей для весёлого проведения времени и хоть пани Пятка вздыхала и плакала, он сам никогда таким счастливым не был. Урядники, арендаторы из околицы, мелкая шляхта почти каждый день являлись в местечко; Пятка был сверх всяких слов гостеприимным, приглашал к себе, угощал, выступали на стол карты, развлекались по целым дням, иногда по целым ночам, а бедная склочница плакала. Муж то на неё кричал, то её целовал, то её не слушал, а своё делал, а жизнь эта так была ему по вкусу, что поездка в Варшаву начинала быть сомнительной, а потеря последнего гроша аж слишком очевидной.