Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 25)

Быть в это время приговорённым в солдаты – было самой суровой, может, казнью для человека, привыкшего к более свободной жизни в кругу цивилизованных людей. Безжалостное обращение старшины с приговорёнными, общество неотёсанного солдатства, часто диких племён Сибири и Кавказа, всякие отказы и страдания ждали бедного солдата. Даже телесное наказание для тех, у которых отняли шляхетство, исключением из этого не была.

В первую минуту возмущения отчаявшийся Каликст подумал, что лучше было покончить с собой, чем так страдать, трудиться, одичать и пасть. Своей смертью он освобождал Юлию от её слова – а кому-нибудь другому он был на свете нужен? Отцу оставался брат… если и тот не был схвачен.

Он с запалом схватился за эту безумную мысль. Больше всего он боялся, как бы позже энергия не исчерпалась, характер не стал низким, чтобы его не победили муки; он превозносил смерть над медленным падением.

Он мог ослабеть в борьбе с судьбой, самоубийство казалось ему в эти минуты героизмом.

Эта мысль, внезапно принятая, лихорадочно подхваченная – плод болезненного состояния ума и тела, охватила его вскоре, не давала ему уже отдыха. Следовало только найти средство воплотить её. Иного не видел Каликст в тюрьме, чем верёвка и гвоздь. Но мысль повеситься была для него отвратительной и омерзительной. Складной ножик, который ему удалось сохранить, нескоро найденный за подкладкой, навязал ему мысль перерезать вены. Был это старый способ лишать себя жизни римских стоиков. Надлежало только выбрать такой час, чтобы кровь имела время вытечь, прежде чем кто-нибудь зашёл бы в камеру.

Такими мыслями травил себя бедный Каликст, когда однажды сторож положил на его столике записку. Сразу по его уходу он с нетерпением схватил её, думая, что была от Юлии, к которой как раз хотел писать прощальное письмо – но с первого взгляда он понял, что была полностью написана другим почерком. Этот почерк был ему совсем неизвестным.

Она содержала только несколько начертанных карандашом слов, рекомендующих быть в хорошем настроении, надежду, обещающую скорое освобождениие.

Это пришло так дивно впору для излечения его от грёз о самоубийстве и смерти, что казалось посланным провиденциально, точно кто-то чудесно отгадал мысль его и отчаяние.

Откуда это шло? Кто ему это прислал? Не мог, не смел даже спросить сторожа, потому что тот всяких разговоров и объяснений избегал. Служил на самом деле украдкой, но делал это по-своему, не открывая рта, не говоря ни слова, бормоча почти грозно.

На этот раз Каликст хотел хоть попробовать чего-нибудь узнать. Когда солдат принёс потом вечером свечу, он спросил его потихоньку:

– Откуда?

Но ответа не получил. Это только ускорило выход немого стражника, который пожал плечами.

Дни записывал себе Каликст чёрточками на стене. Для контроля их служили некоторые признаки, по которым он мог распознать воскресенье, так как этот день и в тюрьме, и отголоском города чувствовался. Обычно слышны были колокола и больше уличного, хоть приглушённого, шума.

Как раз в этот день было воскресенье, 28 ноября. Таинственная записка подняла в нём немного дух. Почерк был какой-то особенный, канцелярский, рука будто бы старого человека.

Итак, самоубийство было отложено. Заколебался Руцкий и подумал, что на прощание со светом, надеждой, Юлией, старым отцом и братом, с молодой жизнью, едва начатой, всегда время будет. Уже заострённый ножик отложил в сторону.

Несколько раз прочитав записку, думая о её значении, немного успокоенный, он лёг спать, но сон имел прерывистый и неспокойный.

С наступлением дня движение в монастыре объявляло о новых узниках. Из-за долгого пребывания и привычки вслушиваться во всякие движения и голоса в коридоре, дворе, улице, Каликст приобрёл некоторый опыт – умел отгадать, что делалось, – даже, что приготавливалось. По походке он уже узнавал комендантов, которые обычно ночью и днём посещали монастырь. Прибытие новых заключённых выдавалось всегда некоторым шорохом, замешательством, более густым хождением, открыванием дверей в необычные часы. Мог даже посчитать или догадаться, сколько ему новых товарищей привели. Это впечатление новых узников снова сделало его грустным, надежда ослабла, в голову приходил ножик.

Так прошёл целый день, туманный, холодный, грустный, влажный, и пронимающий воздух которого, несмотря на огонь в печи, в монастырских стенах неприятно чувствовался.

По той причине, что день был хмурый, раньше, чем обычно, постепенно начало смеркаться. Ещё не принесли свечу, когда колокола, бьющие в набат, объявили какой-то пожар. Волнение, но малозначительное, сделалось в городе.

Сердце забилось у Руцкого, который вслушивался в далёкий шум – но тот вскоре перестал. Колокола утихли – пожар, видимо, погасили.

Прошёл достаточно долгий отрезок времени, а свеча не показывалась, согласно обычаю, хотя совсем темно было в келье.

В городе было слышно что-то странное и непонятное. Началось движение, бегатня, топот, несколько раз как бы более громкие крики команды.

Всё это объявило узнику о чём-то чрезвычайном. В коридорах царило гробовое молчание, даже охрана, медленные, размеренные, выводящие из себя однообразием шаги которой были обычно слышны, казалось, как если бы ходить перестала.

Что же там делалось в городе?

Каликст не мог отгадать, но чувствовал, что что-то – что-то должно было произойти.

Господствовало какое-то возмущение, как бы пожаром, пожалуй, вызванное!

Вдалеке что-то шумело, если не постоянно, то, как буря, моментами.

Был ли это вихрь, который срывался и переставал? Нет…

Напряжённым ухом вслушиваясь, Каликст ошибался, может быть, – ему казалось, что вдалеке услышал выстрелы.

Кровь ударила ему в голову.

Восстал ли город? Пробил наконец назначенный час?

Постоянно напрягая все чувства, сдерживая дыхание, Каликст слушал, следил. Сколько бы раз на мгновение не затихало, терял надежду, когда снова закипало – восстанавливал её.

«Пожар? Восстание? Буря?» – спрашивал он себя.

Не умел ответить себе.

Вскоре, однако, исчезло всякое сомнение – отчётливые, резкие крики объявляли, что в городе восстали. Что? Как? Было это победное движение повстанцев или кровавая месть за непутёвый порыв, задавленный и разбитый? Кто же это мог одгадать?

В случае несчастья разъярённое солдатство могло легче всего броситься на тюрьмы – и отомстить резнёй на безоружных. От этой мысли всё в нём кипело. Не было даже, чем и как вести борьбу… и дорого отдать жизнь.

Слышать шум боя и сидеть запертым, не в состоянии ни броситься на помощь другим, ни защищаться самому – моло ли быть что-нибудь ужаснее? Чем больше поднимался шум, крики, выстрелы, топот каких-то пролетающих отрядов, тем более отчаянным становилось положение.

Каждая секунда казалась веком.

Каликст припомнил первичную программу восстания, которая перед его заключением была многократно взвешена, пытаясь с её помощью угадать, что могло делаться в городе. Но час был слишком поздний, а в плане узника одновременно Арсенал и Банк стояли первыми. До сих пор уже какой-то отряд, вероятней всего Школа бомбардиров, должно быть, появился у Кармелитов.

Казалось, каждую минуту положение меняется; неопределенность, опасение заменяли мимолётную радость и надежду. То далёкие крики и выстрелы, то шумный топот по брусчатке, то тишина, ещё более страшная, чем шум, что ей предшествовал. Холодный пот обливал голову узника, мечущегося по тесной, тёмной келье, как зверь в клетке.

В голову ему приходило силой выломать дверь, выхватить оружие у стоящего у неё солдата и пробиваться силой на большой плац. Но замки и толстые доски даже проверки не допускали – в коридоре царила кладбищенская тишина. Только в соседней келье услышал Руцкий метание товарища, как он, уже разгорячённого. Был он у стены, разделяющей их, как бы давал знать или взывал о помощи.

В монастыре ничего ещё не двигалось. Каликст, подставив к двери ухо, подслушивал напрасно. Несколько раз ему казалось, точно кто-то спешно пробежал и ушёл. Где была стража и солдаты? Невозможно было угадать.

Многократные крики и шум, казалось, приближаются, а с ними надежда освобождения, но затем снова тишина, ужасная тишина, что окружает похороненных заживо, возвращалась.

На всякий случай Каликст наскоро оделся как для выхода, как для боя; что было самое необходимое надел на себя. Он ждал с прижатой к двери головой.

Где-то вдалеке часы пробили какой-то непонятный час. Был ли это последний час жизни, или первый свободы?

Узник из соседней кельи, казалось, хочет выбраться силой. Каликст услышал трещащую под его руками дверь, которую никто не защищал.

Это долгое ожидание, неуверенность, надежда – могли в действительности довести до безумия.

Руцкий рвал на голове волосы. Наконец и он, как обезумевший, начал бить в дверь, расшатывать её. Дверь даже не дёрнулась.

Он надеялся, ударяя в неё, кого-нибудь позвать – какое-то слово, хотя бы угроза, лишь бы ему объяснила, что делалось.

Затем, когда уже нетерпение исчерпывалось, вдруг внизу зашумело, начались суета и шум, как бы короткая борьба, и толпа стремительно вбежала в монастырь. Быстрые шаги раздались вокруг и крик:

– К оружию! К оружию!

Каликст слышал по очереди отворяющиеся двери – и его охватила смертельная тревога, как бы о нём не забыли. Поэтому со всей силой, какую мог найти, он начал кричать и бить в дверь руками и ногами.