Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 26)

Всё-таки ключ живо повернулся в замке и какая-то физиономия, которой сначала узнать не мог, остановилась, внимательно всматриваясь в него.

Не веря глазам своим, он увидел перед собой Бреннера с пистолетами в руках и саблей сбоку, который кричал:

– Выходите, пан! Я вас искал! Пойдём вместе к Арсеналу! К Арсеналу!

В коридоре увидел Каликст крутящуюся молодёжь из Школы бомбардиров, которая как можно скорей выпускала узников. Раздавались крики: «К оружию!», смешанные с неописуемым шумом.

До неузнаваемости изменившийся Бреннер, распалённый, дрожащий, тянул за собой Руцкого, постоянно повторяя: «За родину!»

Он был как невменяемый, в горячке. Один пистолет отдав Каликсту, он схватил его за руку, крича:

– На Арсенал!

Итак, что есть силы они пустились вдвоём, спеша выбраться из этих стен, задеваемые незнакомцами, также рвущимися на волю, как они. Те, выпущенные из-под замков, побледневшие, шатающиеся на ногах, по большей части молодые люди, наполовину одетые, мчались, некоторые, едва схватив на себе плащи, без шапок.

Бреннер тянул Каликста к Долгой улице и Арсеналу.

Издалека на Налевках видно было зарево пожара.

Через мгновение, когда выбежали на улицу, было на ней почти пусто – тёмная, хмурая ночь как бы траурное покрывало прикрывало город, ещё спящий, испуганный и мёртвый. Вдалеке только то выстрелы, то крики, то огонь показывались и исчезали.

Запыхавшийся Бреннер бежал, таща за собой Руцкого.

– Видишь меня! – воскликнул он. – Ежели погибну, свидетельствуй, скажи, объяви, что я бился, что шёл вместе с вами!

Каликст пожал ему руку, не в состоянии говорить. Они оказались на Долгой, со стороны Арсенала до них доходил шум, поэтому стремительно, ускорив шаги, держась вместе, добежали туда и стали среди военных, гражданских и отрядов, которые стягивались на защиту. Руцкий, заметил в эти минуты брата, и они бросились друг другу в объятия. Но времени для объятий не было. Кто что имел, хватал, потому что слышно было надвигающихся галопом волынцев.

Руцкий и Бреннер встали в шеренгу, хоть почти безоружные, имели едва по пистолету в руке.

Застучали по брусчатке пушки, которые, двумя отрядами идущий полк волынских всадников вёл перед собой. Но тут же стоящие гренадеры, не дожидаясь зацепки, дали огня. В шеренгах началась паника, человек двадцать пало – остановились. С другой стороны подходящий батальон под командованием полковника Овандера начал стрелять в поляков. Пули свистели над их головами. Каликст, который стоял с братом, услышал с другой стороны лёгкий выкрик за собой, но почти радостный. Обернулся и увидел Бреннера, который, держась за грудь рукой, выплёвывал кровь и качался. Схватил его Руцкий, поддерживая, когда на них посыпались другие выстрелы, и ему самому угодило в руку. Сначала ему казалось, что был едва легко задет, – когда почувствовал тепло в руке и пистолет выпал из неё на брусчатку. У Руцкого странно закружилась голова. Бреннер уже лежал, он также не мог удержаться и упал на колени рядом с ним.

Место, должно быть, было выбрано несчастливо, потому что уже склонившемуся выстрел ему снова пронзил грудь. Ещё в сознании, он старался подняться, потому что кругом тиснулись на них сражающиеся, но силы его совсем начали покидать. В эти минуты как раз побежали в панике волынцы, забирая свои трупы, из которых только один, генерала Блюмера, остался на брусчатке. Людвик оглянулся на брата и увидел его, запятнанного кровью, бессильного на земле. Едва Каликст имел время поглядеть на него и улыбнуться, когда словно туманный занавес закрыл ему глаза, и он потерял сознание.

Счастьем, оказался при нём не только брат, но достойный Мацек, чвертак, полк которого, самый любимый великого князя, бросив Богуславского, под командованием капитана Рошлаковского подбежал к Арсеналу. Оба склонились помогать Каликсту, из ран которого обильно текла кровь. Обморок скорее пришёл от усталости заключения и волнения, чем от исчерпания жизненных сил. Вскоре его привели в себя и положили у стены, но тут невозможно было его оставлять дольше, потому что уже напирала толпа и должны были его защищать. Царил ужасный переполох.

Каликст, едва открыв глаза, начал звать и просить, чтобы помогли раненому Бреннеру, который лежал неподалёку.

Мацек с Людвиком пошли его искать, и принесли едва подающего признаки жизни. Однако он ещё двигался, а уста вместо выражения боли имели какую-то особенную улыбку счастья и радости. Эти два раненых под Арсеналом могли быть подвержены новой опасности, а полезными тут уже не были. Мацек, откомандированный к первой каменице, в которую можно было пробиться, потому что всё были закрыты и заперты, нашёл несколько человек более отважной челяди и медика, который мог наскоро перевязать раны. Обоих взяли на транспорт. Бреннер вскакивал ещё, дышал, но, раненый в грудь, он постоянно плевал кровью, лилась ртом и не было надежды на спасение.

Нашли какой-то брошенный под домом воз, челядь положили в нём на солому раненых, и поехали не спеша к улице Святого Креста. Проехать к ней представляло некоторые трудности по причине, что нельзя было предвидеть, не встретят ли какого русского отряда. Каликст особенно для Бреннера просил и требовал, чтобы их туда отвезли. Он также, думая, что близок к смерти, ослабевший, желал по крайней мере увидеть перед смертью Юлию.

Людвик, стоящий у Арсенала со Школой Подхорунджих, хоть даже ради умирающего брата, двинуться не мог – минута была решающей, выехать отсюда – было дезертирством. Высланному Мацку повезло больше, чем думал, и ему срочно было сдать раненых – чтобы как можно скорее возвратиться и за всё время наградить себя, удовлетворить аппетит на русских.

Таким образом, медленно тронулась телега с незнакомыми людьми; можно было опасаться, как бы по первому знаку тревоги, бросив её на улице, они не убежали; счастьем, часть города, которой проезжали, была как бы опустошена, дома заперты, нигде света, окна тёмные, ставни тщательно закрыты – нигде живой души, даже признака жизни. Дотащились они так до улицы Святого Креста, прямо до маленькой каменички. Каликст, который сам ослаб, неустанно склонялся над Бреннером, изучая, довезут ли его живым.

Старик дышал, что-то бормоча.

Наконец остановились у ворот.

Всё казалось умершим – только в одном окне за толстой шторой мелькал едва заметный свет. Ворота были заперты, ставни – плотно закрыты, но эта видимая тишина и покой, как легко было догадаться, скрывали некоторое беспокойство и страх, который всех держал, разбуженных, на ногах.

Дыгас стоял с другой стороны у ворот. Ёзек Матусовой давно уже, схватив какой-то железный прут, и это удивительно, вылетел в город, двоих из челяди Арамовича также не было.

Люди начали сильно стучать в ворота. Сначала ни один голос не отозвался. После достаточно долгой долбёжки, когда челядь по-своему, по-мазовецки, начала ругаться, дверка боязливо открылась, и, задетая любопытством, превозмогающим страх, выглянула мастерова Ноинская.

Опасались нападения русских и резни; только убедившись, что дело было в чём-то ином, женщина, а за ней и Дыгас выбежали на улицу. Увидев раненых, которых узнали, скоро стали открывать ворота. Матусова, кухарка сверху, Агатка, Ноинская с Фрицком – все тиснулись к повозке, кроме осторожного ещё Арамовича, который всматривался издалека через полуотворённые двери и жены не выпускал.

Затем Ноинская побежала за огарком свечи и вернулась, прикрывая его ладонью; увидев окровавленную солому, уже побледневшего Бреннера, наполовину трупа, ослабевшего Каликста – крикнула, испуганная.

Тем временем Дыгас, не менее перепуганный, запер за вкатившейся повозкой ворота, а кухарка, рыдая, первая побежала на лестницу.

– Занесите меня на горку! На горку! – кричал Каликст ослабевшим голосом.

– Куда? Как? – прикрикнула Ноинская. – А там пусто, холодно, ни постели, ни матраса, не топили, как в псарне. Милый Иисус! Сколько крови! Сколько крови!

Она договаривала эти слова, когда сверху летя стремглав, с распущенными волосами, прибежала Юлия, увидела сначала Руцкого, а почти в то же время отца, которого поднимали с соломы. Она заломила руки и упала на колени.

За ней спешила тётка.

В первые минуты плач, волнение не давали подумать, что делать.

Юлия ломала руки.

– Отец!

– Мы вместе под Арсеналом были ранены! – сказал Руцкий. – Он мне двери тюрьмы отворил. Ему помощь более потребна… он потерял много крови…

– За доктором Божецким, кто в Бога верит! – крикнула Малуская. – Смилуйтесь…

– Несите на верх, – прибавила Юлия.

– Я сам дойду, может, – сказал Каликст.

Попробовал пойти, вытянутый из повозки, но вскоре должен был опереться о стену.

Бреннера впереди несли как неживого. Руцкого должны были взять под руку.

Так вошли на верх, пачкая кровью по дороге. Старика тут же отнесли на его кровать. Юлия шла при нём – обессиленного Каликста Малуская велела положить у себя. Едва он лёг, потерял сознание.

Покольку никто идти не предлагал за доктором Божецким, мужественная Агатка набросила платочек и побежала босой.

В покоях были слышны только плач и рыдание. Бреннер не подавал признаков жизни, бледное трупное лицо, открытые уста, поблекшие глаза, казалось, перестали смотреть навеки. Только ещё грудь поднималась незаметным движением, а из раны сочилась кровь.