Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 54)

В самое время, потому что в эту самую минуту в главную дверь начали долбить… Не спеша пробуждались люди, слышны были спешные шаги, бегание, крики, стук дверями, лязг сабель, гневные голоса и спор… живые ссоры и проклятия… Как долго продолжалось это всё, панна Целина не могла рассчитать… в той тревоге каждая минута казалось веком.

Теперь, очевидно, начинали как можно более тщательную ревизию во всём доме. От салона отчётливо доходили до неё шумные, плаксивые, агрессивные, покорные голоса.

– Он не мог убежать, – воскликнул Шувала, – дом был окружён, живая душа из него не выскользнула… это не может быть. Проведу ревизию, уничтожу… спалю усадьбу, а найду.

– Но, пани полковник, – отозвался хозяин, – не отрицаю, что некий Павловский ночевал у меня… почему ему не уйти, услышав от нас раньше, что дом окружают? Кто же его знает, кто был, а мы его не стерегли.

– Он не мог уйти, – стуча кулаком по столу, кричал справник… я вас всех тут научу… пойдёте в кандалы! В Сибирь! Бунтовщики… Провести ревизию дома… погреб…

Отворили дверь в покой, который отделял салон от комнаты панны Целины… Девушка, возвращаясь к себе, имела ещё самообладание для введения справника в заблуждение медленно и тихо отворить окно.

Подсудок, счастьем, это заметил.

– Смотри же, пан, – воскликнул он, – вот доказательство, видишь, пан, окно открыто, это очевидная вещь. Слыша подходящих, он выбежал из своего покоя, где у него была закрыта ставня, и туда ускользнул, прежде чем расставили солдат.

Шувала стоял остолбенелый с заломанными руками.

– Пусть его ясные молнии сотрясут! – крикнул он. – Солдаты! В сад! Перетрясти строения… Я с секретарём сделаю ревизию в доме.

– А! Делай ревизию… делай! – сказал разгневанный подсудок. – Пусть и тебя молнии сотрясут!

Молчащий, явно отчаявшийся из-за этого открытого окна, больше из обязанности, чем из надежды найти чего-нибудь, Шувала хлопнул дверью от покоя женщин.

Два крика, тёти и панны Целины, отвечали на это нападение.

Полковник устыдился, бросил взгляд, заметил женщин в постелях, убедился, что дверей в дальние комнаты нет и, бормоча, вернулся.

Обошли так весь дом… приказал Шувала проводить в погреб… и вернулся бледный, разъярённый и злой…

– Этих панов, – сказал он, – прежде чем дела прояснятся, арестую всех… поедете со мной… произведём следствие… Если пленник уйдёт, кто за это будет наказан?

Никто ему на это ничего не отвечал.

– Пана Заловецкого связать, – добавил Шувала, – он сюда его привёз, знал, что делал и кто он был… крадёт ли кто или прячет, вина одна. Сибирь ждёт вас.

Заловецкий, бледный, как труп, наполовину обморочный, стоял с опущенной головой.

Справник несколько часов назад довольно вежливый, как для справника, теперь стал почти диким…

Он напивался страхом своих пленников, своей силой, и преследовал, упрекая. Теперь он тут был паном и властелином.

Ежели вам доведётся измерять разум человека, его способности, знания… измеряйте, чем вам нравиться, но характер и благородство ничем оценить не дают себя, одним только обхождением с более несчастными и более слабыми. Жестокость, осквернение, злоупотребление силой в отношении слабых и унижение перед более сильными есть лучшим признаком никчёмного человека.

Таким показал себя господин полковник Шувала в Радищеве, а злоба его возросла ещё от мысли, что снова этот ненавистный враг сумел улизнуть. Известно, что при Николае, более того, и сегодня, поимка и уличение в чём-то дома беглеца, эмиссара, эмигранта, человека подозрительного, накладывают такую вину на укрывающих его, какой бы подлежал сам преступник. Не достаточно этого, московский закон не освобождает никого от обязанности донесения правительству и выдачи политического преступника, хотя бы он был отцом, сыном, мужем, братом. Отец, который не выдал сына, будет наказан за него, ребёнок, что не предаст родителей, считается виновным. Где такие принципы в публичном законе записал пугающий деспотизм, там нельзя удивляться повсеместной деморализации страны и всем подлостям, какие люди допускают; там не существует семья, не оправдывает любовь, не связывает кровь и благодарность. Царь над всем! Никогда в христианском народе не продвинули дальше запрещение Христовой науки… а эти принципы найдёте в катехизисе о почитании императора всея Руси.

Полковник, который был воспитанником Николая, жил этими принципами, поэтому для него Радищев, уличённый в политическом преступлении, уже был приговорённым, а жители его… с этой минуты считались тюремными узниками.

Следовательно, он был паном на конфискованном уже в мысли имении… рассматривался только, что перед конфискацией должен был забрать себе.

Он лежал на канапе, не гладя даже на стоящих перед ним наполовину одетых панов подсудка, Заловецкого и Рабчинского. Призванный секретарь стоял, дожидаясь приказа. Через мгновение справник произнёс:

– Сперва Заловецкого связанного возьмёшь и отвезёшь в тюрьму… понимаешь… Коней и бричку забрать отсюда… двоих человек из деревни на стражу. В дороге чтобы ни с кем не разговаривал. Отобрать у него деньги… обходиться как можно суровей… Через полчаса чтобы был в дороге. Ежели вознамерится убегать, стреляй ему в голову.

Заловецкий стоял бледный и дрожащий.

– Но пане полковник… – сказал он слабым голосом.

– Пошёл прочь! Не болтать ничего, наговоришься перед комиссией.

Секретарь и жандарм, стоящие у двери, схватили его и выпихнули за порог, сами следуя за ним.

Шувала поглядел на Рабчинского, который молчал.

– Жандарма! – крикнул он. – Другой на отдельной бричке повезёт этого господина… часом позже. Я сам поеду с хозяином. Где ваши бумаги? – спросил он.

– Какие бумаги? – отозвался спокойно подсудок.

– Все, какие имеешь.

– Ищи их и бери, – буркнул старик, падая на стул, – у меня бумаг, кроме экономических и правовых, нет.

– Посмотрим.

Рабчинского потянули в другую сторону. В салоне остался Шувала, развалившийся на канапе, и погружённый в мысли подсудок, который не говорил ни слова. Справник спал, но, казалось, постепенно приходил немного в себя. Испуганные женщины тем временем оделись. Слуги донесли Целине, что одних вывезли, других должны были вывезти, что отец также, увезённый, должен был ехать в Луцк. Бледная, дрожащая, но, не теряя ни отваги, ни самообладания, она вошла в салон.

Справник, заметив её, немного смешался, встал молчащий.

– Пане полковник, ради Бога, – произнесла, не подходя к нему, Целина. – Что случилось? Что происходит? Чем эти паны провинились? Отец мой?

– Ваш отец, те господа, – сказал справник насмешливо, – будто бы ты не знаешь.

– Но я ни о чём не знаю.

Полковник иронично покачал головой.

– У вас в доме был опасный гость, который сбежал… а вы за него искупать будете…

– Но мы его не знали! Не знали, кто был!

– Это покажет следствие, – сказал холодно Шувала.

Целина смотрела на отца, который сидел прибитый и как онемелый.

– В чём же виновен мой отец? Подумайте. Возможно ли у каждого, кто приезжает, спрашивать паспорт? Можно ли по физиономии угадать, у кого что в сердце? Пане полковник, – отозвалась она через минуту, – я доверяю вашему характеру, что отца моего не обвините, ни привлечёте к ответственности.

– Это не от меня зависит, – сказал полковник всё холодней.

– Мой отец… объяснится.

– Посмотрим.

Целина приблизилась к подсудку… глаза их встретились; понял ли он её… неизвестно, но дал знак, чтобы вышла.

Девушка медленно вышла.

– Пане полковник, – произнёс, вставая и приближаясь к нему подсудок – поговорим открыто. Даю вам слово чести, что этого господина не знал, что видел его в первый раз и не знал, кем он был… На что меня, пан, губишь?…

– Вы сами себя губите…

– Что же вам от этого придёт, если меня осудите?

– Что? Себя оправдаю…

– Мне кажется, что за это губить меня тебе не нужно… Ещё раз поговорим по-людски.

Справник искоса поглядел, но не протестовал.

– Тысяча рублей, – шепнул подсудок.

Шувала покачал головой.

– Полторы.

– Я не еврей, чтобы торговаться.

– Что же прикажешь дать?

– Дай три… тогда тебя спасу.