Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 53)

В глазах Павла заискрились слёзы и панна Целина заплакала с ним. Невольно её дрожащая рука схватила руку изгнанника и сжала её с чувством, большим, чем сестринское сострадание.

На мгновение замолчали… разговор сделался грустным, сердечным к тем предметам, которые волнуют, уносят, идеализируют временно человека… Что же удивительного, что этот проведённый в доверчивых шепотах час, так их сблизил, связал, как будто много лет были больше, чем сестрой и братом… Бедный Павел, который защищался всякому чувству, могущему лишить его сил, заковать в кандалы и породить новые обязанности, не заметил, как, притянутый к сердечной девушке, потерял свободу. Этот час выносил приговор их жизни и судьбы… но было что-то такое грустное в этой начинающейся любви, словно в свадьбе над могилой…

Никогда ещё оба не переживали ни более счастливой минуты, ни более короткого вечера.

Среди великого разнообразия экземпляров того существа, которое зовётся человеком, сказать правду, попадаются такие интересные и особенные, что оправдывают самые точные исследования… хотя бы были, как фиалки, не сравнивая… низко в траве растущие. Никто бы, наверное, не ожидал, чтобы Ванька, денщик справника Шувалы, его возница и слуга, принадлежал к таким редким и оригинальным экземплярам. Так, однако, было в действительности. Ванька, родом из Смоленской губернии, некогда солдат (но во время службы занимался шитьём и ремонтом обуви регимента), был редким человеком. Это был честный, услужливый, тихий, терпеливый, но наивный до границы, от которой это уважаемое качество начинает походить на глупость.

Ванька никогда не говорил, пока его не спросят, не смел начинать разговор сам, но раз спрошенный, был неисчерпаемым и превосходным. Даже пел, когда ему приказывали. А был так всегда счастлив и всем доволен, что раздосадовать его или омрачить казалось почти невозможным.

Не говорится уже о том, что был безгранично послушным. Он должен был заключить, что за те деяния, которые выполнял по указу, не был ни перед людьми, ни перед Богом ответственным. Следовательно, если бы пан приказал ему украсть, убить, мучить, обязательно исполнил бы приказание. Сердце имел доброе, но, приученный к дисциплине, не раз сёк поверенных своей розге виновных безжалостно, хоть их потом сердечно жалел, лечил и утешал.

Был это уж человек того рода… чистый продукт московской цивилизации… и не самый худший ещё. Попадаются гораздо более уродливые. Ванька имел сердце, что не всем дано, держал его чувства в подвешенном состоянии, но когда ему было разрешено, практиковал их.

Физиономия достойного Ваньки была зеркалом души. Лицо у него было бледное, широкое, разлитое, с сильно выступающими щеками, глазки маленькие, иногда улыбающиеся, серые, уста широкие и мясистые, носик задранный, словно переломленный, и скромно скрывающийся среди щёк. Он не был красивым, но имел в себе что-то милое… и не одна рекрутка в него влюблялась. Однако же он не женился, и, хотя был довольно романсового расположения, остался свободным. Ванька любил водку, но никогда не пьянел до потери чувств, только до приятного одурения.

Бричка справника то попадала в бездонные лужи, то, увязая одним колесом, казалось, уже переворачивается, то катилась по мокрому песку. Шувала свистел. Сумрак падал. Благодаря почтовым коням они были в двух милях от Радищева.

– Ну что, Ванька, – обратился к нему справник после несколькочасового молчания, – хорошо тебя приняли в той усадьбе? Гм?

– А что… хорошо… что называется, полковник… Дали водки, что я хотел, и бутылку поставили передо мной, мяса целую миску… колача… Уже лишь бы ездить по повету, нигде человек так не подкрепится, как у обывателей.

Справник рассмеялся.

– Даже еврей в корчме не пожалеет… но еврей евреем. Рыбы даст или масла с хлебом… и готовят ничего.

– А ты любишь поесть? – спросил Шувала.

– Кто бы, полковник, есть не любил? Человек уже на это создан Господом Богом.

– Только на это? – спросил господин.

– Всё-таки и пить должен… бесспорно, – сказал Ванька.

– А дальше?

– Ну, чтобы и спать.

– И больше ничего…

– Ах! Что говорить, господин полковник, я там не знаю, а знаю то, что самый умный человек с голоду глупеет.

Справник рассмеялся.

– Что же ты там видел, в той усадьбе?

– Ба! – ответил Ванька. – Усадьба, что называется, приличная… даже в гардеробной такие панны, что в городе что-нибудь подобное увидеть трудно.

– Что же ты, закрутил?

– Упаси Боже… там на русского, хоть бы и со справником приехал, ни одна не взглянет… и как с ними заговорить!

– Много людей?

– А много, – отрезал Ванька и вдруг добавил: – Но я там, полковник, что-то особенное видел.

– Но что? – спросил господин, видимо, забавляясь этим разговором.

– А то, не знаю, помните ли, как тогда мы были у полицмейстера, что я с дрожкой стоял перед его домом… что туда пришёл какой-то якобы немец с паспортом… а потом его так ужасно искали… Я тогда этого немца хорошо видел.

– И что же?

– А теперь я его видел снова тут… в Радищеве. Как вы сели к столу, он приходил на кухню воды попить.

– Как это? Ты уверен? – закричал Шувала.

– Я кого раз в жизни увижу, то его до смерти не забуду, уж такую имею памятную натуру.

– Ты уверен?

– Но говорю…

Справник, как поражённый молнией, вдруг поднялся в бричке, его лицо покраснело, и он крикнул вознице громким голосом, так, что бричка затряслась:

– Стой!

Кони остановились как вкопанные.

Полковник, встал на ноги в бричке, дрожащий, казалось, не знает, что делать… сильно смеркалось…

– Глупцы, ослы, негодяи! – зарычал он вдруг. – Почему же сразу, там, на месте, не дал мне знать?

Ванька вытаращил большие глаза, поднял руки, молчал.

– Разве, полковник, вы мне приказали или говорили?

– Голова без мозгов… ты видел, что этого человека искали, что его преследует полиция… ты видел, что он не пошёл с нами к столу, что скрылся, как же ты мог быть таким глупым и не дал мне знать, не теряя времени?

– Ну, простите, полковник, кто мог знать, что это такой нужный человек? Я думал… а это забавно… его там со свечами искали, а он тут сам с нами встретился. Но что мне до этого. Я думал… полицмейстер его искал… что нам до полицмейстерских штук?

Шувала уже не слушал, бричка остановилась, он жестоко ударил кулаком в затылок Ваньку, который упал на сидение.

– Ну что если он теперь от меня удерёт! – воскликнул он. – Но нет… нет! Рассчитываю теперь на то, что ему напекло… негодяй, заснёт спокойно… возьму его в кровати… Отцепить колокольчик, – прибавил он, – поворачивай, в ближайшем доме коней сменим… в Радищев!

Была полночь… в Радищеве всё спало сном праведных и уставших; размечтавшийся, счастливый, убаюканный чувствами молодости, давно незнакомыми, бедный изгнанник спал также… Утомление и волнение этого дня погрузили его в тот глубокий сон, оцепеняющий, который отбирает власть и силы. Привыкший к бдительности, к пробуждению от малейшего шелеста, Павел лежал онемевший, уста его улыбались неземным снам.

Во всей усадьбе все спали… одно существо, обеспокоенное, бессонное, ходило ещё по своей комнатке с мыслями, с улыбками, с предположениями о будущем. Сердце было счастливо, и однако какое-то странное предчувствие, тревога метались в ней, не позволяя даже подумать об отдыхе. Целина ходила, останавливалась, улыбалась сама себе, вспоминала разговор, повторяла себе слова его, и была очень счастлива и неизмерно испугана. Это первый человек в жизни, который произвёл на неё такое глубокое впечатление; она видела его великим, героем, мучеником, и хотела духом дорасти до него, жертвой с ним сравняться.

Среди этих грёз, среди ничем ненарушенной тишины… что-то, словно далёкий шорох, отбилось от её ушей… остановилась, забилось сердце… ждала.

Шорох, точно тайная походка, точно приглушённый шёпот… казалось, дом окружали… несколько раз что-то зловеще щёлкнуло. Целина бросилась, погасила свет, в мгновение ока угадала какую-то опасность и мысль её тут же побежала к тем дверям, которые отделяли соседний покой от спальни Павла.

С осторожностью прижав глаза к стеклу окна, которое не было заслонено ставней, через мгновение разглядела снующие по двору и подкрадывающиеся тени. Ясновидением она отгадала в них солдат, справника, погоню.

На цыпочках, не теряя самообладания, она вышла из своего покоя… всё-таки надо несчастного спасти от смерти. Как? Этого она не знала сама, но готова была отдать жизнь… выбежала в те двери и начала несмело стучать.

К несчастью, Павел спал каменным сном.

После нескольких безрезультатных проб, всё более быстрых, боясь потерять дорогое время или быть услышанной, не задумываясь, через гостиный покой она вбежала в сени, из сеней к кровати Павла. Он спал… Она схватила его за руку…

он в испуге схватил револьвер, но почувствовал руку, которая упала ему на уста.

– Молчи… вставай… уходи… нет времени… дом окружён…

Павел как бы чудом восстановил сознание, молча набросил на себя одежду, схватил бумаги и оружие… дрожащая ручка вела его за собой.

Прошли залу… Павел не знал ни куда шёл, ни что с ним делалось. Целина вела его, спеша, боясь… В третьем покое на случай ограбления было сделано маленькое укрытие, в которое вёл поднимающийся железный щиток в камине. Было это тайное подземелье, узкое, сырое, в котором стояла только шкатулка с бумагами подсудка. В двух словах указала ему его Целина, открыла… почти впихнула его, сильно заперла и бегом вернулась в свой покой, бросаясь, как бесчувственная, под одеяло.