Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 56)

Духота и запах лука, грязи, масла, старых кожухов и чеснока… душили.

Справник схватил сперва еврея за воротник.

– Двигай к кузнецу.

Еврей стоял остолбенелый. Редко ему случалось встречаться с урядником, не понимал ни этого обхождения, ни приказа. Он начал кричать, еврейки стали ему разными голосами вторить, дети в колыбелях, проснувшиеся, раскричались так, что какое-то время ничего не было слышно, кроме шума.

Справник достал бы саблю, но, увы, в спешке оставил её в сломанной бричке.

Еврей, остыв, инстинктивно догадался, что особа, которая так смело хватала его, должно быть, имела для этого право и силу; стал покорным.

– Ты знаешь, что я справник? – закричал Шувала. – Я тебя научу. Я тебя в гроб упакую и сгниёшь в нём… Иди за кузнецом…

Подскочила еврейка.

– А! Ясно пане, он не может идти, когда начал Господу Богу молиться, но я иду, бегу.

Полковник плюнул, пожимая плечами. Оглядел избу, не было угла, где бы мог сесть и отдохнуть… но видны были двери в альков, в котором на столе горела свечка.

Полковник вошёл в него.

На топчане с горстью соломы, обёрнутый плащом, отвернувшись лицом к стене, спал какой-то путник… Справник возмутился, что кто-то смел спать, когда ему негде было сесть. Ударил ногой спящего. Сначала не подействовало, путник задвигался только и, казалось, что-то под плащом ищет руками.

Справник воскликнул по-русски:

– Ну, вставай!

На этот приказывающий голос человек, обёрнутый плащом, немного лениво, начал медленно поворачиваться… затем, однако, неожиданно вскочил, раскрыл широкий плащ и, прежде чем полковник имел время прийти в себя и испугаться одновременно, сильной ладонью схватил его за горло.

Шувала при бледном свете сальной свечки только сейчас узнал давно незримые, но хорошо ему памятное лицо и черты Павла Зенчевского и его огненные глаза, уставленные в него.

Эмиссар одной рукой держал его за шею и сжимал, а другую, подняв револьвер, приложил ему к груди.

Полковник хотел убежать, но впустую, более сильная рука держала его железной хваткой, а дуло пистолета касалось мундира… бьющееся сердце его чувствовало… тревога смерти отбирала у него силы. Он не имел оружия… позвал на помощь, но хорошо знал, что евреи ему никакой помощи дать не могут. Действительно, хозяин в смертельной рубашке показался на пороге, но путник крикнул:

– Закрой дверь, а то выстрелю… пусть никто не смеет входить.

И дверь в самом деле молнией закрылась и зловещая тишина смерти воцарилась в корчёмке. Были только слышны приглушённые голоса и гул. Павел всё ещё держал вырывающегося справника и всё сильней душил… лицо полковника посинело, глаза вылезали из орбит.

– Негодный человече, существо недостойное человеческого имени, – воскликнул Павел прерывающимся голосом, – поручи душу, ежели её имеешь… дьяволу, которому служил при жизни… потому что целым и живым отсюда не выйдешь. Преследовал сестру, отравил ей жизнь и привёл её к могиле, издевался над старым, безоружным моим отцом… уничтожил нас, преследуешь меня, покушаешься на мою жизнь, но сам Бог дал тебя безоружного в наказание в эти руки, которые ты так желал заковать… пришла минута правосудия… ты погибнешь!

Говоря это, он метал им, устрашённым, как ребёнком, желая его повалить… Справник оторваться не мог и не смел, вырывался напрасно, слабо, потому что чувствовал, что револьвер, который был направлен на грудь, при малейшем движении мог ему пулю послать в сердце… схватить его рукой не смел, чтобы смерть не ускорить.

В голову ему только пришло, что какой-либо ценой следовало оттянуть борьбу, потому что могли подойти его люди и положение измениться, решил умолять о спасении.

– Павел! – воскликнул он. – Павел… заклинаю… я выполнял и выполняю мой долг, я для него клялся, я не виноват, даруй мне жизнь… отпусти меня. Смилуйся… ничего тебе не угрожает… пойдёшь свободный… не буду преследовать… даруй жизнь.

– Нет, – крикнул Павел, – нет, я знаю тебя, не верю… Если бы меня упустил, будешь других преследовать и мучить, дикий зверь не избавляется от натуры своей, ты для этого создан… Если веришь в Бога, молись… потому что должен умереть. У меня есть шесть выстрелов, а один из них предназначен, чтобы убить тебя и очистить мир от чудовища. Вставай на колени и молись, подлый!

Справник упал на колени… молитва могла его спасти, люди подтянуться.

– Павел, на тени твоей сестры клянусь тебе – оставлю этот край, службу, всё. Что тебе с того придёт, что у меня жизнь отберёшь? Тебя будут потом искать, преследовать, возьмут, схватят… я тебя отпущу… я устрою побег… клянусь… военной честью… Павел, на тени твоего отца…

Но Павел, разъярённый ещё борьбой, отпустить его не хотел, револьвер держал над ним, хоть рука его от гнева и утомления дрожала… Шувала почувствовал, что неприятель смягчается… удвоил мольбы и просьбы.

– Ещё раз, клянусь тебе, выйдешь целым, даруй мне жизнь… Слово солдата… Павел… ты человек.

Павел слушал, презрение нарисовалось на его городом лице; наконец отпустил его, толкнув так, что тот рухнул на пол… но револьвер держал ещё какое-то время поднятым.

– Не хочу пятнать себя твоей недостойной кровью, – воскликнул он, опуская оружие. – Живи! Посмотрю, как ты исполнишь свою торжественную присягу, что спасла тебе жизнь. Но помни! Ежели нарушишь эту клятву, ежели у людей, вмешанных в моё дело, волос упадёт с головы… ежели посмеешь преследовать Радищев… хоть бы я должен был погибнуть… найдётся кто-нибудь… кто тебе голову прострелит, не я – то другой… помни!

Когда полковник собирался подняться с пола, поглядывая ещё неуверенным взглядом на Павла, глухой гул дошёл до его ушей, он узнал, а скорее догадался о своих людях, прибывших со сломанной бричкой… дело, может, шло об одной минуте, чтобы эмиссар был схвачен и месть выполнена… клятва его не удерживала… начал благодарить, чтобы не дать ему ещё уйти, потом что Павел укутывался плащом.

Не расслышал он шума, но, бросив взгляд на испуганного ещё, пытающегося подняться на ноги, ничего не говоря, он бросил его в алькове, а сам, не выпуская из рук револьвера, медленно вышел, захлопывая за собой дверь.

На пороге только бросил ему одно последнее слово: «Помни!»

Шувала вздохнул, чувствуя себя словно чудом спасшимся, вся дерзость вернулась к нему вместе с гневом, который вырывался из него несдерживаемый; пошёл он к двери, дрожащий, прикладывая к ней ухо, выждал, пока Павел отойдёт на несколько шагов, потом, услышав восклицание Ваньки, который входил в корчму, захваченный яростью, выбежал из алькова, крича:

– Хватай! Хватайте!

Ещё во второй раз не повторил он этого слова, когда из мрака блеснул выстрел, и Шувала, раненый в плечо, зашатался и упал, пачкаясь кровью, в дверях, торопя людей: «Хватайте его!»

Но Павел с револьвером в руке, неустрашимый, медленно прошёл среди испуганных людей… и прежде чем осмелились покуситься на него, исчез среди леса.

Последствия этих событий даже слишком громкими стали во всём повете. Справника отвезли в Луцк, а штафету рапорта послали в Киев и Житомир. Тут же приехала назначенная комиссия, полковник жандармов, аудитор и т. д.; прислали из Дулма отряд пехоты в помощь полиции и инвалидов, приказали в лесной части повета расставить общие облавы… тревога охватила жителей.

Шувала был только легко ранен; получил он себе таким образом новую декорацию, которую желал, и денежную награду, а вскоре, вылечившись от раны, с удвоенным рвением, с яростью, хоть руку ещё носил на перевязи, выехал снова в повет преследовать эмиссара.

Напрасно более рассудительные люди ему представляли, что он не мог уже дольше скрываться в этом повете, в котором его так разыскивали, что давно должен был перейти в пинские или ковелские леса, либо соучастниками был вывезен за австрийскую границу, не слишком отдалённую, а до приёма достаточно лёгкую. Шувала настаивал на неутомимом преследовании неприятеля, объясняясь каким-то предчувствием, что схватит его.

Богато оплаченная рана, казалось, в конечном итоге избавит его от всяких прошлых обязательств, потому что и подсудка, несмотря на данное обещание, велел привезти в местечко, и множество других особ примешал к следствию, под разными предлогами.

Был это слишком вкусный и лакомый счастливый случай, чтобы ловкий человек им не воспользовался, насколько получится.

Тюрьмы заполнили духовными, гражданскими, шляхтой, евреями, осадниками, живущими в лесах… в монастырях забрали женщин из келий, потому что и те от следствия не были освобождены.

Комиссии на земле, съезды, дознания, протоколы, ревизии не имели конца. Пьяная земская полиция ездила от двора к двору грабить.

Но, несмотря на эти облавы, поиски стражей, назначенную правительством денежную награду, ни малейшего следа эмиссара с его побега из корчмы выследить было невозможно, как в воду канул.

Подсудок Ягловский, которого, несмотря на заверения справника, привезли в Луцк и под стражей, как больного, поместили тем временем в военный лазарет, сидел в нём уже две неделе. Его дочку и тётю Изабеллу до сих пор не взяли, но и им уделили ту приятную новость, что должны будут предстать перед следствием.

Панна Целина, опережая это официальное воззвание, с целю стараться вызволить из камеры отца и поставить его дело на хорошую стопу, сдала хозяйство экономам, а сама, собрав деньги, сколько только могла, прибыла в местечко. С великими проблемами, усилиями и с немалой каждодневной оплатой она дошла до того, что могла по крайней мере вечерами видеть отца.