Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 58)

Ванька как раз читал о гигантском Обре и семи царевичах, которые по очереди выбирались против него, когда среди весьма занимательного чтения… открылись двери с необычайным грохотом, позволяющим догадываться о ранге полковника (потому что каждый чин (ранг) иначе открывает двери), – и показалось лицо Пратулца, зарумяненное, неизвестно, от сильной ли водки, или от острого ветра, или от сильной водки с острым ветром.

– Господин дома?

– Дома, но отдыхает, – сказал тихо Ванька, примером своим уча гостя, чтобы уважал праведный сон.

– Отдыхает! Что ещё!

Пратулец хотел прямо войти, но Ванька его остановил, широкой грудью охраняя отдых дорогого своего господина.

– Прошу прощения ясно пана (соответственно по-русски высоко рождённого)… но когда нельзя, то нельзя.

– Дорогой, ты глупец, – отвечал медленно Пратулец. – Нельзя, если кто придёт с пустым делом, не имея что делать, а у меня важное дело.

– Но господин меня потом побьёт!

– Если бы и побил – когда дело важное! Правительственное… царское… А я ручаюсь, что тебе ничего не будет, пусти.

Ванька между царём и справником колебался ещё, потому что царь был далеко, а справник за дверью, когда из другого покоя послышался хриплый голос Шувалы:

– Чтоб тебя… Ванька, кого там уже лихо несёт? Я только задремал.

– Меня, меня, – воскликнул, отпихивая слугу, Пратулец, – но ошибаешься, потому что не дьяволы несут.

Приятель вошёл без церемонии. Шувала лежал ещё на канапе, на кожаной подушке, и протирал заспанные глаза.

– Ванька, – закричал он живо, не приветствуя, – скажи панне Каролине, чтобы сделала нам пунш… но морской, как она умеет.

– Ну, ну, я к тебе не на пунш пришёл, – отозвался сидящий приятель, – я пришёл сюда с важным делом.

Шувала зевал ещё.

– Что за важное дело? Хочешь уже кого-то из Ольшова ободрать? Гм?

– Нет… увидишь, – сказал Пратулец, – но сперва поговорим по-людски… рука руку моет…

Справник поглядел.

– Если мне удасться тебе этого негодяя Павла Зенчевского дать в руки… что за эту штуку?

Так вопрошаемый полковник недоверчиво поглядел.

– Уже мне его так давали не раз… но ба! Он давно умыкнул отсюда… должно быть за границей…

– А что мне дашь? – повторил Пратулец.

– Что я тебе дам? За что?

– Ну… по справедливости… ты снова получишь или крест, или ранг, или деньги… а что я?

– Что мне тебе дать? Представлю тебя к награде как доносчика… Но это не может быть.

Пратулец спрятал руки в карманы.

– Это своей дорогой, что правительство заплатит, – сказал он, – а с тебя я также должен взять… не может быть иначе. Ты знаешь, что я твой друг, но бесплатно не дам. Мне всё одно, сам ли ты его возьмёшь, или участковый асессор. Поеду к асессору и возьмём его вдвоём, а он мне, несомненно, заплатит.

– Ну, тогда бери! Где же он?

– Где? Ты мудрый! Говори что дашь, – сказал, смеясь, Пратулец, – дружба – хорошая вещь, но ни с поклона шубы не сошьёшь, ни с поцелуев.

– Что же мне дать тебе? Еврей ты! – воскликнул справник.

– Еврей! Менее того… потому что приятели… Но всё-таки ты взял буланого рысака у полицмейстера, чтобы его не убивать.

– Это его ты хочешь у меня отобрать?

– Нет, не обязательно… что мне от одного рысака?

– Не достаточно тебе этого! Ну, как мне не говорить, что ты еврей… стыдился бы.

– Чего мне стыдиться! Я тебе даю гораздо больше, чем ты мне можешь дать.

– Ну, говори, чего хочешь… и не мучай уже дольше! – крикнул, теряя терпение, Шувала. – Ты сюда уже с надуманной вещью прибыл.

– Конечно! – ответил спокойно Пратулец. – Думаешь, что я около этого не ходил, не топтался… не намучился, неделю сидя в Ольшове?

– Вот оно что! Значит, он в Ольшове… возьму его и без тебя, – рассмеялся справник.

– Тогда бери его, – холодно сказал Пратулец, вставая со стула, – хорошо… больше не скажу ничего.

– Э! Ты нехороший! – мягко сказал Шувала, подавая ему руку. – Разве мы не старые друзья… Дам, что хочешь, если смогу.

– Я много не хочу… пару карих коней… денег не желаю…

– Смилуйся… они мои самые лучшие…

– Разве я хотел бы их, если бы плохими были! – засмеялся Пратулец, потирая руки. – Хо! Хо! Доброе дело и добрые кони!

– Ну… дам, дам…

– Слово?

– Слово…

Пожали друг другу руки.

Панна Каролина, крещённая еврейка, родом из Олыки, внесла, улыбаясь, пунш на подносе. Была это хозяйка полковника, особа живая, с чёрными глазками, очень красивая, чрезвычайно смелая и до крайности кокетливая… не говоря больше, потому что нельзя. В городе в шутку прозывали её полковниковой и справниковой, и она серьёзно, может, надеялась, что ей когда-нибудь станет.

Согласно обычаю, она ожидала приветствия шуточками, любезностями, но Шувала приказал поставить пунш и тихонько от неё отделался. Вышла грустная – а если бы предчувствовала, что карие кони, на которых иногда ездила, должны были у неё забрать… Шувала закрыл дверь.

– Говори же, – настойчиво сказал он приятелю, – этот негодный человек много мне пота и крови стоит, пусть порадуюсь, когда на виселицу пойдёт или под кнуты.

– Слушай, – отвечал вольно, попивая горячий пунш Пратулец, – ты не ошибся, догадываясь, что он в Ольшове, но и так бы его без меня не добыл… Сказать по правде… дьявол бы угадал, что этот наглец смеет скрываться тут же под поветовым местечком, в деревне, где отец его жил, где его все знают… под боком земской полиции. Ну! Ловкий дьявол.

Ты знаешь, что я имею часть в Ольшове… знаю там их панов и холопов всех издавна. Мой арендатор начал мне фигли плести, счеты подавать… я поехал, чтобы выбросить его вон, потому что контракта не имеет. Но и я неглупый и осторожный… я знал, что так нужно будет кончить. Ещё мне угрожал жалобой! Э! Это уже слишком, так я его прочь с детьми, с интерьером приказал на улицу вытащить… Жалуйся теперь!

Как арендатора не стало, нужно было какой-то порядок навести в Ольшове, потому что уже с другим арендатором не будет легко; я должен был остаться на земле. Цезарская скука!! Не имея что делать, я ещё ближе сошёлся с холопами, с попами, с арендаторами. На деревне. Холопы между собой ссорятся и грызутся, один на другого мне жалуется, потому что знают, что я с полицией одна рука.

Однажды вечером приходит ко мне поп. Ты знаешь, что я рясы и локоны не люблю – так как народ паскудный – но что делать, отец духовный, хоть шельма, целуй его в руку. Я пил чай, он влез на порог, должен был просить; я налил ему рома… а сказать правду, простой водки. Поп разговорился, точно мешок развязал… Он знает, что я с благочинным и с протоиереем в лучших отношениях. Наконец после второй рюмки, целуя меня уже в руку, говорит на ухо, что в деревне беглый рекрут, наверно, прячется, что его какой-то холоп у себя держит, что можно бы из этого что-нибудь вытянуть, а, упаси Боже, потом узнают, всем беда будет. Я нажал на него, он поведал мне, где, как… Хорошо… Назавтра я на разведку, формальное следствие, но секретное, я напугал холопов… пока мне один не признался, что у соседа его есть какой-то человек, якобы паробок, который в его поле работает, нигде не показывается, а спит у него в подвале… Напав на эту тропу, я узнал, кто он такой.

– Ба! Ба! Кто тебе сказал, что это он? Это просто домысел… может, простой рекрут…

– А я тебе говорю, что он, – сказал Пратулец, – что тебе до того, тогда мне коней не дашь. Ещё, когда старый Зенчевский, их отец, там хозяйничал, они всегда со всеми холопами в лучших отношениях были. Наверное, сами из холопов происходят, потому что жили с ними, лечили, кормили, делились последним куском хлеба – также вся деревня дала бы себя за них замучить… и я бы ничего ни от кого не узнал, если бы не чужой паробок с другой деревни. Они бы его никогда не выдали…

Справник стоял задумчивый.

– Ну, точно? Точно? – спросил он ещё.

– Убедишься… но времени нельзя терять. Сегодняшней ночью мы поедем с жандармами… и возьмём, как лиса в яме. Ночует в подвале, одна дверь в него, маленькая дыра, горловина в подвале узкая, и кот бы оттуда не вылез… Впрочем, обставившись вокруг…

Шувала весь дрожал и улыбался от сатанинской злости.

– Ну! Наконец! – воскликнул он, обнимая приятеля и вытягивая стакан пунша. – Э! Не пожалею пары вороных…

ежели мне в руки попадётся, и ты глупец, если бы хотел, я дал бы тебе четырёх коней и кочь, и упряжь, и триста рублей за этого человека.

Пратулец пожал плечами.

– Ну! Глупец! – сказал он. – Это правда, но приятель…