Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 59)
Справник живо позвонил.
– Эй! Секретаря!
Через мгновение появился позванный, немного пьяный, но могущий ещё стоять на ногах…
Шувала посмотрел на него.
– Ты пьяный?
– Упаси Боже…
– Эй! Эй! Степан Никитич… снова… во время службы…
– Упаси Боже! – воскликнул Степан Никитич, но на каждом слове икал.
– Бездельник!
– Упаси Боже… я принимал лекарство.
– Да! А тут нужно ехать в повет…
– Я готов…
– Чтобы всё было готово… четырёх жандармов, четырёх из инвалидной команды самых лучших… брички… коней… и чтобы живая душа ничего не знала.
– Слушаюсь, полковник!
– И чтобы был трезвый, как мать родила…
– Слушаюсь, полковник! Ещё два человека из стражи не помешают? – он поглядел на Пратульца, который головой дал подтверждающий знак.
– Из тюрьмы взять пару кандалов… и верёвки… Кто знает, может, пригодится.
– Слушаюсь…
– В сумраке, чтобы было всё готово.
– А в полночь в дорогу, – добавил Пратулец, – не раньше.
– В полночь…
– Время есть. Чтобы был трезвым! – добавил полковник грозно.
Секретарь с икотой вышел, а два приятеля запили пуншем надежды.
Ночь была уже зимняя, холодная; осень вдруг перешла в морозную пору, иногда падал мелкий снежок и белил замёрзшую землю; земля, промоченная долгими дождями, крепла и затвердевала от северного ветра… небо с вечера покрывалось густыми снежными тучами. В маленькой деревеньке, согласно сельскому обычаю, огни были погашены почти везде, в немногих оконцах горело, потому что люди предпочитают вставать зимой до рассвета, чем долго протянуть вечерницу. Только в корчме и нескольких усадьбах блестели красным цветом закопчённые окна.
Поход на несчастного эмиссара был предпринять со всеми возможными осторожностями, дабы его не выпустить и не всполошить снова. Перед деревней оставили брички, люди под командой знающего местность были посланы в обход над Стиром для окружения хаты и подвала. Сам справник, оснащённый пистолетами и саблей, в товариществе жандармов тихо и осторожно крался под хатами. Сабли несли в руках, чтобы не звенели. Тепло укутанный Пратулец сопровождал приятеля.
В деревне, кроме бдительных собак, которые проснулись, и, почуяв чужих, начали лаять, живого голоса слышно не было. Колонна шла медленно, молчаливо… наконец Пратулец показал Шувале ту хату, окружённую берёзами и прикрытую скелетом старой груши. Глаза немного привыкшие к темноте, различили, что солдаты, отправленные вперёд, уже потихоньку занимали положение. Стояли они густо во дворе с заряженным оружием, сохраняя как можно более глубокое молчание. Не без сердцебиения полковник вошёл в открытые ворота и, дав команду солдатам, приказал стучать в хату. Света уже в ней не было. На стук не сразу вышла женщина в наброшенном на плечи кожухе.
Велели выйти хозяину, но его дома не было – оказалось, что он стоял у асессора в Торчине на так называемой стойке – еженедельный службе, по очереди отбываемой всеми деревнями; более тяжёлой барщины, чем эта, представить себе трудно. Устрашённая баба, заметив во мраке столько людей, дрожала, не в состоянии говорить, и плакала. Но за ней вскоре показался батрак, которого сразу схватили по приказу справника солдаты. Его сжали, чтобы сам проводил в подвал, где должен был прятаться шпион.
Батрак клялся, что ни о чём не знает, начинали его уже бить прикладами, а справник бил его кулаком, когда Пратулец обратил внимание, что напрасно теряют время, потому что подвал тут же… виден.
Жандармы уже ломали в него дверь… один из них впереди нёс зажжённый фонарь в руке… в глубине подвала ничего слышно не было. Но когда петли лопнули и дверь упала, а вход открылся, свистнула пуля и поразила первого, который ставил на порог ногу. Второй жандарм, видя это, отступил. Пратулец, стоящий сбоку, убежал за угол. Полковник скрылся за грушу… но начал кричать и звать людей, чтобы шли и беглеца живым или мёртвым взяли…
Никто, однако, не отважился подступить, раненый жандарм лежал на земле и стоном напоминал о грозящей опасности. Напрасно Шувала впадал в ярость, угрожал, ругался, – люди его подходили к двери сбоку… а при малейшем шелесте с тревогой отступали. Минута этой неопределённости продолжалась довольно долго, и Шувала начинал бояться, как бы, пользуясь тёмной ночью и переполохом, узник не убежал силой. Пратулец напал на мысль выслать нескольких солдат с карабинами, чтобы через горловину подвала, сделанную из досок и немного выступающую над землёй, выстрелили внутрь… других расставили у двери. Было это средство, выбранное на удачу, за неимением лучшего, потому что не размера этого укрытия, ни направления той горловины никто не знал… узник от выстрелов мог спрятаться в угол. Несчастье, однако, хотело, чтобы это оказалось неожиданно эффективным; после выстрелов шести карабинов из глубины послышался крик и короткий, отрывистый стон… потом вдруг всё стихло.
Когда после истечения полчетверти часа ничего больше слышно не было, самый смелый из жандармов, согретый обещанной наградой в десять рублей, с пистолетом и фонарём спустился медленно в глубь. Едва сделав несколько шагов, он начал кричать голосом радости и триумфа… все одновременно бросились к двери. Прошитый двумя пулями сквозь грудь и бёдра, беглец лежал, обливаясь кровью и уже бессознательный. Жизнь ещё из него не ушла с потоком крови, но слабеющее дыхание показывало, что ему уже не много оставалось. Чёрные глаза в молчании неизмерным презрением стреляли в окружающих… не издал стона… не сказал слова… лежал умирающий, но не сломленный духом. Большие слёзы только в стеклянных глазах светились как два бриллианта…
Шувала с стиснутыми зубами, бледный, дрожащий и смешанный больше, чем его жертва, прибежал теперь сам… без радости, что возьмёт умирающего врага, от которого можно было ожидать важных признаний. Верховные приказы отчётливо воспевали, чтобы стараться взять его живым. Поэтому, может, не издеваясь больше, тело подняли, обвязали наскоро раны и послали к ближайшему лекарю, занимаясь транспортировкой умирающего в молчании в военный лазарет.
Шувала только победно стоял над ним и бормотал:
– Попал, собака, ко мне в руки…
Но взгляд Павла, который встретился с его взглядом, так был страшен, что справник пробормотал ещё что-то и замолчал.
Не из милосердия, но из расчёта старались удержать при жизни несчастного… для полковника дело было в том, чтобы выздоровел и мучился под кнутом… поэтому приказал устроить носилки или забрать топчан из хаты, покрыть его солдатскими плащами и пешком нести в город.
Шувала и Пратулец, доделав своё великое дело, вошли в корчму и выпили по приличной рюмке водки, ни один не смел сказать другому слова. Пратулец, который тоже встретил взгляд умирающего, суеверный, как малоросс, вбил себе в голову, что будет, несомненно, сглажен. Павел, лицо которого постепенно покрывалось почти трупной бледностью, всё меньше подавал признаков жизни, но дышал ещё… веки его закрылись… уста стиснулись от боли… кровь, хоть сдержанная хлебом, губкой и сожжёнными тряпками, сочилась медленно через них, пачкая дорогу, которой его несли.
Шувала казался на вид счастливым, уста кривил в улыбке, но какое-то беспокойство на нахмуренном челе и в блеске глаз было видно. Не этого также, может, ожидал – хотел видеть его здоровым, живым, а взял почти труп, бессознательного и, может быть, уже замолчавшего навеки. Обыскали подвал, хату, разрыли землю вокруг… порвали одежду Павла, всё… но бумаг, которые фанатично искали, не нашли при нём никаких… Зенчевский имел время порвать их и проглотить…
Так кончилась эта экспедиция – последняя, победная. Шувала вернулся из неё уставший, бледный, чувствуя себя слабым, и должен был, отписывая рапорт, выпить целую бутылку рома, чтобы восстановить немного силы. Или его только теперь затронула совесть или не то получил, чего желал – то точно, что был грустный и пришибленный.
Пратулец, забрав карих коней, с немного прояснившимся лицом поехал домой. Пленника по причине его состояния нельзя было поместить куда-нибудь в другое место, кроме военного лазарета – поскольку лекари при первом осмотре сразу решили, что за жизнь ручаться не могут, пожалуй, только при строгом надзоре. Павел был оставлен в отдельной палате, под самой сильной стражей. Двое лекарей, один городской, другой военный, принялись его лечить.
Один выстрел прошил грудь, но так счастливо, что никакого важнейшего органа не нарушил – пуля пробежала навылет и не осталась в ране. Другая застряла в бёдрах, скользнула по кости, повредила её и за кожей повисла. Оба выстрела не были смертельны, но из-за запоздавшей помощи много крови утекло… а само впечатление о случившемся и положении раненого дальнейший ход болезни делало опасным.
В руках доктора Павел после нескольких часов восстановил полное сознание, открыл глаза… пытался с груди сорвать бинты и не допустить лечения, но голос доктора и угроза, что ему руки прикажет связать, ежели будет метаться, успокоили его.
– Как имеете совесть меня лечить, варвары? – отозвался он. – Лечить для того только, чтобы дольше страдал, мучился и умирал под кнутами. Если бы вы были людьми, дали бы мне скорей яда.
Запретили ему говорить, но доктор, русский, немного более смелый, особенно, что никого не было в это время при нём, сказал потихоньку: