Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 21)
На следующий день после ужина у Толи докторова задумала письмом просить профессора с его гостем к себе, пришло ей, однако, сразу на ум, что через посланника волк не тучнеет, что на письмо может легко ответить письмом и отказаться. Поэтому с утра, после мессы, с книжкой для богослужений в руке, несмотря на то, что лестница всегда ей стоила много утомления, отдохнув, поднялась на второй этаж и зазвонила так резко, что профессор, который как раз надевал на себя сюртук, выбежал с одним натянутым рукавом, а другим наброшенным. Увидев в дверях докторову, он очень смешался, она – ничуть, рада была, что попала на верх, и искала уже, где сесть.
– Где твоя комната, профессор? Потому что я должна отдохнуть.
– А, Бога ты мой… сесть! Пожалуй, в библиотеку стульчик принесу… потому что у меня в покое не могу принять.
– Почему?
– В великом беспорядке…
Говоря это, Куделка побежал за стулом, толкнул таз, разлил воду и, вытерев полотенцем облитое сидение, принёс его в библиотеку, двери которой открыл. Докторова вошла, оглядела неуверенно стул и осторожно села – должна была выдыхать ступеньки. Поглядывала, тем временем, на полки, усмехаясь. Библиотека профессора не имела того великолепного вида, какой в панских домах имеют собрания книг, выглядела бедно, хоть содержала сокровища. На однообразную и богатую обложку этих редкостей не достало у профессора средств. Поэтому пергаментные форзацы, свиная кожа, ярко-красный сафьян, серая бибула, цветные бумажки, аристократия и пролетариат обложек смешивались друг с другом, придавая собранию арлекинскую физиономию пестроты и заштопонности.
– Что же ты жизнь и деньги здесь утопил! – воскликнула она.
Профессор набожно сложил руки.
– А! Пани, это столькими часами счастья отплатило! – воскликнул он.
– Но я не к книжкам, только к вам сюда пришла, и то не с просьбой, но с приказом… вы должны быть у меня на обеде… и то,
Профессор покачал головой.
– Это не может быть – он не пойдёт.
– Нужно, чтобы пришёл, и должен прийти, – решительно сказала докторова, – идите за ним, не говорите ему, что я здесь, приведите его обязательно, беру на себя, что его к этому склоню.
Куделка, хотя немного колебался, безопасно ли было оставить докторову одну с книжками (маленькие Элзивиры так ловко входят в карман), выскользнул, однако, послушный.
Спустя полчетверти часа потом ожидающая пани услышала медленную походку по лестнице, в коридор вошли две особы. Итак, Мурминский был… остальное зависело от неё. Достойная пани знала его немного и верила в то, что, говоря просто от сердца к сердцу, будет понятой.
Когда, однако, через открытую дверь Теодор увидел женщину, о присутствии которой здесь он не догадывался, хотел уйти; профессор задержал его за руку – докторова встала и подошла.
– Не знаю, – отозвалась она, – помните ли вы меня из прошлых времён… я жена доктора Х., сегодня уже вдова, мой добрый пане… и одинокая. Я знаю, что вы много страдали, что тут вы один, а профессор не очень вас развлекает… пришла вас, от доброго сердца, верьте мне, просить к себе…
Тодзио довольно невежливо измерил её глазами.
– Пани благодетельница, – сказал он медленно, – редкая это вещь, чтобы человека в беде кто-нибудь приглашал в свой дом, я должен бы это оценить… а я такой испорченный, что подозреваю уважаемую пани в простом любопытстве и в желании позабавиться сломанным полишенелем. Разве, пани, не найдёте себе что-нибудь другое? Я вовсе не забавный.
– Но, мой дорогой пане Теодор, – прервала женщина смело, – почему обязательно допускаете, что вами хотят позабавиться, и не хотите понять, что, может, хотят развлечь вас. И я думаю, что вы не забавный, но попросту мне вас жаль.
Мурминский сморщился и рассмеялся.
– Видите, пани благодетельница, – сказал он, – есть люди, что жалуются, дабы пробудить сострадание, и любят, чтобы им показывали сочувствие, я – нет.
– Я думала, что несчастья научили вас мягкости и благоразумию, – сказала докторова.
– Несчастья совсем не учат… отучают только от веры и надежды, – отпарировал Теодор. – Позвольте мне, пани, поблагодарить вас и отказать. Я уже отвык от салона, от общества, от людей.
– Мы будем одни, я, профессор и вы… не приценяйтесь, приходите.
Мурминский, покачивая головой, очевидно, вздрагивал.
– К чему это вам нужно?
– Чтобы вас из одичалости и чудачества вывести, – прибавила она.
– Ко мне это идёт тяжело, – произнёс Мурминский.
– Вы должны победить себя, – сказала женщина, – дайте мне слово, что будете.
Мурминский долго смотрел на неё, колебался – ему было неприятно, что докторова настаивала на этом приглашении.
– Приходите… прошу.
– Вы считаете меня очень странным, – сказал он, – думаю, что от огорчения вы заскучаете, когда такое невкусное блюдо, как я, хотите иметь у стола.
– Никого не будет, я никого не звала на обед, кроме вас.
– Придём, – сказал профессор.
Мурминский поклонился.
– Было бы смешно, если бы я отказал, – сказал он, пожимая плечами.
Получив это требуемое обещание и попрощавшись с обеими, докторова с радостью за себя, спустилась по лестнице, спеша домой. Мурминский стоял в библиотеке задумчивый.
– Пан профессор, я вижу, вы уже хотите пустить меня по кругу, как старый значок, который в кармане мешает.
– Даю тебе слово, что это не моё дело.
Тодзио был хмурый и кислый… не отвечал на это, молчащий, потащился на верх. Со времени своего спасения он мало изменил свою внешность, справленная профессором одежда, чистая и приличная, не была изящной, бывший модник, если бы не его выражение лица и панские движения, совсем бы в ней выдавался бедно. Ожило немного пожелтевшее лицо и погасшие глаза… но не был это тот весёлый Тодзио, ловкий, смелый, остроумный, которому в фигуре, мине и языке завидовала вся молодёжь.
Бывшим знакомым этот мрачный облик, как бы после страданий тяжёлой болезни, едва мог припомнить красивого Тодзия. Черты были благородные, но легко было догадаться, сколько через них проплыло острых волн и проскользнуло терний.
Когда наступил час обеда, Тодзио медленно спустился по лестнице, одетый, как был с утра, без всякого старания, бедно, с опущенной головой, с утомлённой миной.
– Идём на эту невыносимую барщину, – сказал он профессору, – я предпочёл бы смотреть в окно на моих воробьёв, чем скучать там в затхлом старом салоне достойной женщины.
– Но потому что она оригинальная, для чего прилетает и шестидесятилетний каноник, если не на такие обеды и развлечения хозяйки.
Он ворчал, но пошли.
Уже само прохождение по улице было для Мурминского неприятным, он пробуждал излишнее любопытство. Люди, что его раньше знали, останавливалось и нескромно смотрели на него, рассказывая друг другу сплетни о нём. Некоторые задерживали профессора, чтобы ближе присмотреться к его спутнику. Мурминский выскальзывал вперёд, чтобы знакомств и разговоров избегать.
Наконец вошли в ворота и в покои, украшенные достойной докторовой цветами, которая приняла их сердечной благодарностью. Мурминский был странно молчащий. Нельзя его было и у стола разговорить, словно рассеянный, забывался, думал о чём-то ином, казалось, что решил быть кислым, чтобы его другой раз не просили. Докторова говорила живо, много, спрашивала о разных предметах; он оставался таким же остывшим, как пришёл. Что больше, он коротким полусловом отделывался от ответа. Этой рассеянности он был обязан, быть может, что позволил хозяйке доливать себе вина без меры, и пил его больше, чем все. Но вино это не производило на него ни малейшего эффекта. Смотрел осоловелыми глазами на цветы, на потолок, на картину, душой и сердцем был где-то в другом месте.
После обеда подали кофе. Чем больше приближалась решительная минута, тем докторова была явно более беспокойной – быть может, уже жалела, что для этой сцены разочарования и болезненной драмы предложила свою помощь. Но встреча была уже неизбежной…
Мурминский стоял над расцвётшими лилиями, всматриваясь в их свежие чашечки, роскошной тканью которых восхищался царь Соломон, когда в первом покое послышались шаги и шелест женской юбки.
Кажется, что после многих лет он узнал или почувствовал эту женщину – потому что вдруг поднял голову и застыл. Потом бросил на докторову гневный взор и… не двинулся…
Тола входила бледная, молчащая, напрасно пытаясь быть равнодушной.
– Прошу прощения, – сказала она дрожащим голосом, – прошу прощения, моя пани, что так силой сюда вхожу. Хотела попрощаться.
В эти минуты её глаза встретились с глазами Мурминского, который выдержал взгляд, ни один мускул не дрогнул на его лице. У него было время в мгновение ока приготовиться к этой болезненной встрече… Гнев на докторову, которая его выставила на такое испытание, вытягивая на сцену всю его бедность и упадок, заглушило на минуту иное чувство.
Тола, увидев его, обошла профессора и подошла прямо к нему.
– Пан Теодор! – воскликнула она, вытягивая к нему руки. – О, Боже мой! Как же вы изменились!
– Да, – ответил он, опуская глаза, – очень… очень, а вы ничуть.
В его голове не было других слов, кроме неприятного унижения – глазами искал шляпу…
Стояли они так напротив друг друга, Толя глядела на него, испуганная этим падением человека.
– Правда, пани, – отозвался он, пытаясь прийти в себя и восстановить храбрость, – что дивные судьбы с людьми делают – чудовищ. Мне даже стыдно показать перед вами эти лохмотья, которые из меня стали… но… когда беленькой тряпочкой долго и полы, и лестницы трут… из неё становится грязное рваньё. Так и со мной…