Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 23)

Пришёл, поэтому, в канонию. Отворили шкаф, из которого затхлый запах давно закрытых фолиантов разошёлся по комнате. Куделка шутливо взялся за работу. Собрание покойного Еремея, видно, в разных обстоятельствах и случайно составленное, было чрезвычайно неодинаковой ценности. Рядом с отвратительными изданиями на бибуле с конца XVIII века находились почтенные раритеты. При двадцать седьмом издании Алвара и школьных книжках, не имеющих никакой цены, попадались требники и польские Библии, прекрасно сохранившиеся. Пять или шесть часов стоила одна полка, прежде чем книги вытащили и разложили на две кучки.

Майор, который стоял, попыхивая из трубочки, страшно скучал, рад был это уже закончить как можно скорей.

– Пан профессор благодетель, – отозвался он, – даёшь себе неизмерную работу… это не стоит. Вот так, скажи, скопом, сколько за это требовать?

– Так никоим образом невозможно оценить, – отпарировал Куделка, – есть вещи совсем хорошие, но и мусора полно…

– Ну, более или менее… – настаивал майор.

– Невозможно без ущерба для вас оценить.

– Ну пусть бы с ущербом – что же этот хлам стоит… к евреям.

– По правде говоря, я не смел бы оценивать.

– Ну, десять червонных злотых? Гм? – спросил майор.

Куделка, у которого начало биться сердце библиомана, обернулся и слабым голосом сказал:

– А то уж я, хоть не имею денег, дам вам пятнадцать.

– Дашь? Дашь пятнадцать? – подхватил майор. – Дорогой человече! Дашь мне пятнадцать?

– А ну – дам…

– Тогда бери! Бери! Упаковывай, забирай, а то евреи шкаф купили и нужно его также отдать… слово…

– Слово! – воскликнул Куделка дрожащим от радости голосом.

– Тебе уже нечего регистрировать, смотреть, утомлять себя и меня… наугад… от желоба до желоба… кому там Господь Бог даст счастье, – сказал майор и начал звать Павла, опасаясь, как бы покупатель от него не ушёл.

– Павел, корзину! Отнеси эти книжки профессору – последняя обуза с моей головы упала, а завтра утром – домой…

Он потом обнял Куделку.

– Мой благодетель, ты сделал мне великую милость, пусть тебе Бог за это заплатит… Завтра с утра помчусь…

– В котором часу? Чтобы я принёс деньги, потому что при себе их не имею, – сказал профессор.

В действительности он совсем не имел их в доме, но в этот день хотел ещё бежать одолжить.

– Раньше полудня не выеду, – отозвался майор.

– Стало быть, договорились, в одиннадцать заплачу.

Внесли корзины. Профессор сам хотел быть при упаковывании, потому что теперь, когда весь шкаф уже принадлежал ему, а он и половины его не просмотрел, боялся, как бы у него что-нибудь не украли. Таким образом, он считал даже самые плохие безделушки, которые также могли иметь некоторую ценность, как напечатанные в тех местах, где не много что вышло.

Назавтра, когда рассыпанные книги лежали посреди библиотеки, Куделка побежал за деньгами. Страх потерять приобретения вынудил его занять их у докторовой. Поэтому, когда она позже требовала, чтобы пришёл на обед с Мурминским, отказать ей не смел и не мог.

С неизмерной жадностью бросился Куделка просматривать эту кучу и отделять плевелы – к несчастью, постоянно ему что-то прерывало работу, и когда они шли на этот обед, только одна третья часть книжек прелата была расформирована. Одна Радзивилловская Библия, которая на хорошей полке нашлась, оплатила вдвое приобретение… Куделка был счастлив…

В таком блаженном расположении нашла его с утра докторова; но, когда после побега из её дома Теодора, Куделка за ним погнался, страх за спасённого отравил ему всё счастье. Забыл уже обо всех на свете раритетах… просто погнал домой.

На пороге стояла служанка.

– Воротился тот пан? – спросил он.

– Какой пан?

– С третьего этажа.

– Не видела его.

– Давно тут стоишь?

– Может, час, может, больше…

Стало быть, не было в доме Мурминского.

Для подтверждения этой вести пошёл профессор на третий этаж и там не нашёл никого. Гоняться за ним по городу не много бы пригодилось. Куделка полагал, что лучше сделает, подождав его около дома, поэтому начал нетерпеливо прохаживаться… Но упал сумрак, а Мурминского не было… Беспокойство профессора трудно обрисовать. Его сердце сжалось каким-то предчувствием, что хуже, имел к себе как бы упрёк, что мог быть причиной несчастья из-за неразумного позволения на то, чтобы его потащили на обед…

Поздно ночью профессор ходил ещё, хотя едва на дрожащих ногах мог удержаться. Когда закрывали двери каменицы, он вошёл домой, больной, истощённый, почти в отчаянии. Он бросился так на кровать и уснуть не мог, постоянно прислушиваясь, не зазвонит ли кто. Но эта бессонная, длинная ночь прошла даже слишком спокойно.

Белым днём Куделка, несмотря на покрапывающий дождь, выбрался на напрасные поиски Теодора, следа которого нигде найти не мог. Около десяти часов с тем своим горем и тревогой пошёл к докторовой. По его лицу хозяйка сразу узнала, что ей что-то плохое принёс.

– Исчез! – сказал, не приветствуя даже, профессор. – Нет его. Может, жизни себя лишил…

Женщина заломила руки.

В одну минуту решили как можно тщательней вести поиски в местечке и околице. Куделка пошёл к советнику, которому признался в своём беспокойстве, бросили полицию, со своей стороны докторова наняла нескольких евреев, привыкших к подобной слежке за должниками. Всё это, однако, не принесло никакого результата. Мурминский, прямо вышедший от докторовой, не, заходя домой, как стоял, двинулся куда-то в свет… или…

Терялись в догадках. Старый Куделка был так взволнован и задет, что даже этой стопки книг, лежащей на полу не касался…

Известие об этом происшествии разошлось вскоре по городу и достало до ушей пана президента, который её принял с видимым холодом, но очевидной радостью. Не сказал ни слова, когда ему о том донесли, выслушал, посмотрел, прояснилось его лицо – но смолчал.

Первый раз за много недель видели его таким свободным и весёлым. В этот день он вышел после обеда на одинокую прогулку, что ему слишком редко выпадало и, что ему ещё никогда в жизни не выпадало, повернул на дорогу, где стоял госпиталь Сестёр Милосердия. Казалось, что что-то тянуло его туда, несомненно, забота о состоянии этого благодетельного заведения, который был под его верховной опекой.

Инстинктивная эта забота об институции пришла как раз впору, потому что, наверное, из плохо понятой инструкции, данной президентом эконому, там обещались вещи великой важности и значения.

Мы говорили уже, что, послушный вдохновению свыше, достойный эконом постарался о перенесении номера 136 в отдельный покой. У больного было небольшое улучшение, было оно, однако же, заметно, хотя приходило медленно. Горячка заканчивалась, кашель значительно уменьшился, сон имел гораздо более спокойный и временами открывал глаза, лежал, казалось, восстанавливает сознание, хотя сестре Хиларии, отвечающей за него, на вопросы её не отвечал.

Это состояние не очень было на руку ревностному эконому, который, зная, какого важного преступника имел в руках, желал, – пока болезнь его могла это облегчить – стать собственником бумаг, которые висели на груди у больного. Пару раз среди ночи он даже пробовал, не удасться ли ему оборвать верёвку, на которой весела сумочка, и незаметно её вынуть. Всегда, однако он находил больного проснувшимся и со скрещенными на груди руками, как если бы хотел сохранить своё сокровище. Это родило тем большие подозрения, что бумаги, должно быть, были большой важности. С каждым днём, однако добыть их становилось всё труднее. Эконом, желающий приобрести добрую ноту и послужить президенту, ломал голову над добычей этого мешочка с бумагами. Предыдущего вечера он напал на очень удачную мысль, которая доказывала, что он был способен на что-то большее, чем на эконома. Заметив, что больной спал всё легче и сон имел бдительный и прерывистый, решил в стакан, который ему вечером приносили, подсыпать маленькую дозу морфия, могущего погрузить в приятный и спокойный сон. Эконом, который обеспечивал материалами аптеку госпиталя, и немного знал и всегда оставлял себе маленький запасик аптечных ингредиенций, легко мог это исполнить. Как-то в приготовленную кружку он всыпал добрую дозу, не испытывая никаких угрызений совести – потому что она только смягчению несчастных страданий могла способствовать.

Этот достойный эконом был одним из самых набожных членов нескольких братств и превосходил своим религиозным рвением даже добродетельных сестёр милосердия. Был чрезмерно суровый для других и стерёг, чтобы в госпиталь никто, за исключением католика, принят не был. Когда он молился в часовне по книжке, вздыхал и бил себя в грудь так, что глаза всех обращал на себя, – но должен был также заботиться о том (имея такую милую фамилию), чтобы с властями и силами земными быть в хороших отношениях. Дав этот стакан (extra) больному, что крайне возмутило сестру Хиларию, эконом ожидал только скорого действия морфия. В госпитале было уже тихо и только ночные лампы сверкали в коридорах и в кельях… когда эконом, днём ранее смазав маслом замок комнатки, чтобы скрип двери больному не был неприятен, отворил её и скользнул в комнатку. Старик спал сном глубоким и тяжёлым – руки держал, как обычно, скрещенными на груди. Эконом потихоньку приблизился… При слабом свете из коридора через стекло в дверях он легко увидел положение головы, рук и шеи. Воротник рубашки заслонял как раз то место, где должна была покоиться верёвка от мешочка. Деликатно, ловко рукой отклонил его достойный смотритель и в действительности увидел толстую, крепкую верёвку. Маленькие ножницы, вложенные под одежду, действительно с немалым трудом разрезали верёвку надвое.