Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 63)
Тем же лидерам оппозиции следовало «открыто отгородиться от „платформы", вернее, содержания частного письма двухгодичной давности Медведева, которого повсюду защищал Шляпников, и взглядов недавних руководителей германской компартии ультралевых Рут Филер и Аркадия Маслова. Кроме того, отказаться и от «всяких аналогий со Стокгольмским съездом» — Четвёртым съездом РСДРП, на котором после раскола большевики воссоединились с меньшевиками в единой партии»[290].
Столь ультимативные, оскорбительные и унизительные требования отнюдь не способствовали примирению, чего, возможно, и добивались Бухарин, Рыков и Томский. Мало того, подтолкнули лидеров оппозиции совершить серьёзную ошибку, выступив 7 октября на ленинградских заводах: Зиновьева — на «Красном Путиловце», Бакаева — на бывшем «Симменс-Гальске», Евдокимова — на «Красном треугольнике». Но выступили они весьма неудачно: не только не получили хоть какой-нибудь поддержки рабочих, но и не сумели довести встречи до конкуренции резолюций, как то было на заводе «Авиаприбор».
Тем временем тайная эпистолярная дискуссия продолжалась 8 октября Каменев, Зиновьев, Троцкий, Сокольников, Пятаков и Евдокимов направили в ПБ очередное послание — ответ на письма Бухарина, Рыкова и Томского. Повторили своё твёрдое убеждение в необходимости обсуждения «фактов, явлений и цифр истекшего года и проверки борющихся взглядов на основе проделанного опыта». Однако ради единства партии выразили готовность пойти на компромисс. «Не вступая потому, — указывали они, — в обсуждение по существу заключающегося в письме тт. Рыкова, Бухарина и Томского неправильного изложения наших взглядов и хода событий в партии», приняли «имеющиеся в конце этого же письма предложения». Признали требование подчинения «всем решениям партии, её съездов, её ПК и её ЦКК… для себя совершенно обязательными». Признали «целиком и полностью решение X съезда о фракциях» и выразили готовность «оказать ЦК полное содействие в уничтожении всякой фракционности, откуда бы она ни шла». Категорически отвергли «всякую перспективу или угрозу раскола по аналогии со Стокгольмским съездом». Несколько двусмысленно, но всё же отмежевались от Медведева и Шляпникова, но зато «решительно» — от Рут Фишер и Маслова. Правда, забыли о шестом пункте ультиматума — ни словом не упомянули о «травле партийного аппарата». И пошли дальше требований Бухарина, Рыкова и Томского. «Мы считаем своим партийным долгом, — объявили они, — подчиниться и призвать всех товарищей, разделяющих наши взгляды, подчиниться всем решениям партии и прекратить всякую борьбу».
Казалось, это — полная и безоговорочная капитуляция, и именно для того, чтобы заявление не выглядело таковым, шестеро его авторов предложили ПБ согласиться, в свою очередь, со следующим.
Вести пропаганду постановлений съезда и последующих решений партии «в положительной форме, без обвинения инакомыслящих»; «отстаивание своих взглядов в ячейках не должно вызывать никаких репрессий»; «ЦКК пересматривает все дела исключённых за оппозицию в целях восстановления их в членстве в партии»; «ЦК издаёт циркуляр о примирительных шагах и о прекращении травли»; «перед съездом „оппозиция” должна получить возможность излагать перед партией свои взгляды». Наконец, сущность данного заявления должна быть опубликована в «Правде».
Ничего особенного и необычного в таких предложениях не было. Именно так проходила подготовка всех предшествовавших съездов. Однако Бухарин, Рыков и Томский возжелали идти к намеченной цели не колеблясь и отвергли вполне разумные меры. Спустя три дня, 11 октября, они во второй раз обратились в ПБ, то есть к самим себе, где благодаря поддержке Ворошилова, Калинина и Молотова (Сталин с 27 августа находился в полуторамесячном отпуске[291]) уже обладали шестью голосами против двух.
В новом заявлении тройка прежде всего отметила: «Как выступление тт. Зиновьева и Евдокимова в Ленинграде, так и новый документ означают продолжение фракционной борьбы оппозиции». И объяснили свою надуманную оценку так: «Выступление т. Зиновьева имеет тем более возмутительный характер, что оно произошло после решения Политбюро относительно выступления в Москве на ячейке „Авиаприбора”. и после того, как от имени всей оппозиции, за подписью в том числе и Зиновьева было внесено предложение в Политбюро о прекращении фракционной борьбы». «Что же касается нового документа оппозиции, продолжила тройка. — от 8 октября, то он явным образом преследует задачу дискредитации партии, а не обеспечение единства в партии».
Итак, уже в начале письма его авторы взяли на себя роль прокурора, стремящегося во что бы то ни стало добиться осуждения обвиняемых. Использовали для того двойные стандарты, объявляя «фракционной борьбой» оппозиционеров то, что посчитали допустимым для Угланова в резолюции Московского комитета, для Молотова в речи, опубликованной «Правдой» 5 октября.
Так же выглядело опровержение высказанного в заявлении утверждения, что ЦК запрещает им «выступать перед партией с изложением своих взглядов». «Подписавшие оппозиционный документ. — утверждали Бухарин. Рыков и Томский. — как и все другие оппозиционеры, имели и имеют полную возможность высказывать свои взгляды перед партией», но не на предприятиях или в студенческой аудитории, и не в газетах, а лишь «в наших партийных журналах».
Почему именно только в них? Ответ напрашивался сам собою. Опасаясь дискуссии, которая рано или поздно, но непременно свелась бы к обсуждению экономического курса страны, тройка и отвергала живое общение оппозиционеров с коммунистами, комсомольцами, оставляя им возможность излагать свои взгляды только в журналах. С небольшим тиражом, но с большим отрывом от текущих событий.
Ну, а основной раздел письма тройки и стоявшего за ней большинства ПБ демонстрировал отсутствие какого-нибудь желания вести с оппозиционерами конструктивный диалог ради достижения компромиссного примирения. Далеко не случайно от шестерых снова потребовали то, с чем они уже согласились: «открыто заявить о безусловном подчинении всем решениям партии». «открыто признать… что фракционная работа» их «была недопустимой и безусловно ошибочной», что «своими выступлениями в Москве и Ленинграде» они «грубо нарушили постановления XIV съезда и ЦК партии о недопустимости открытой всесоюзной дискуссии», должны «немедленно прекратить всякую фракционную работу». «открыто отгородиться ясным и недвусмысленным образом» от «платформы Медведева — Шляпникова» а также исключённых из компартий других стран: Германии — Фишер и Маслова, Урбанса и Вебера, Франции — Суварина, Италии — Бордиги[292].
Только тогда меньшинство поняло, что проиграло. Что у него не осталось ни малейшей возможности говорить с большинством на равных. И подняло белый флаг.
13 октября оппозиционеры передали в ПБ пятое по счёту заявление, содержащее признание в грехах: «Мы находим своей обязанностью открыто признать перед партией, что в борьбе за свои взгляды мы и наши единомышленники в ряде случаев допустили шаги, являющиеся нарушением партдисциплины и выходящие за установленные партией рамки внутрипартийной борьбы, на путь фракционности. Считая этот путь ошибочным, мы заявляем, что решительно отказываемся от фракционных методов защиты наших взглядов… и призываем к тому же всех товарищей, разделяющих наши взгляды…
Свои взгляды каждый из нас обязуется отстаивать лишь в формах, установленных уставом, решениями съездов и ЦК, в убеждении, что в этих взглядах правильно будет принято партией в ходе её дальнейшей работы»[293].
И всё же на том путь оппозиционеров в Каноссу не завершился. 14 октября ПБ потребовало внести в заявление ряд поправок силами специальной комиссии — Бухарина, Молотова и Каменева. Но и такое решение оказалось просто придиркой. Редактирование текста ограничилось незначительной вкусовой правкой.
17 октября заявление, подписанное Зиновьевым, Каменевым, Пятаковым, Сокольниковым и Троцким, опубликовали в «Правде».
В том же номере «Правды», на той же, первой полосе был опубликован ещё один, столь же важный документ — «Извещение Центрального комитета ВКП (б) о внутрипартийном положении», утверждённое накануне ПБ, а внесённое секретариатом, то есть людьми, в данном случае весьма далёкими от объективности — Сталиным, Молотовым, Углановым — и выражавшими ранее своё негативное отношение к лидерам оппозиции.
«Извещение» фактически состояло из трёх частей. В первой излагались октябрьские события, о которых уже сообщала пресса — о выступлениях оппозиционеров в Москве и Ленинграде. Во второй приводились условия капитуляции, содержавшиеся в письме Бухарина, Рыкова и Томского от 11 октября, названном, правда, постановлением ЦК. Третья констатировала «полное погружение» оппозиции: «По Москве за период с 1 по 8 октября из 53 208 членов партии, участвовавших в партийных собраниях, за оппозицию голосовал всего 171 человек… по Ленинграду за 7 октября (день выступлений на предприятиях города Зиновьева у Евдокимова. — Ю.Ж.) из 34 180 членов партии… всего 325 человек».
Столь красноречивые, убедительные цифры (но почему-то взятые из печати, а не полученные из партячеек) позволили констатировать: объединённая оппозиция представляет «ничтожное меньшинство», что и вынудило её лидеров принять в основном предъявленные им условия. Позволили и сделать вывод: «Центральный комитет считает, что тот минимум, который необходим для обеспечения единства партии, можно считать достигнутым. Задача состоит в том, чтобы, продолжая идейную борьбу… принять все меры к тому, чтобы достигнутый минимум… был действительно проведён в жизнь».