Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 62)

Результаты собрания серьёзно обеспокоили Московский комитет. За резолюцию, предложенную оппозиционерами, проголосовали 27 человек, за подготовленную заранее секретарём ячейки — 73. Становилось слишком очевидным, что если позволить Троцкому, Зиновьеву, их соратникам и единомышленникам и впредь разъезжать по московским предприятиям, они смогут заручиться поддержкой по меньшей мере четверти, а то и более коммунистов столицы. Ну, а такой расклад сил неизбежно повлиял бы и на подготовку, и на проведение конференции.

Чтобы не допустить ничего подобного, уже 3 октября «Правда» под рубрикой «Партийная жизнь» опубликовала два оперативных материала. Репортаж «Оппозиционная вылазка» с собрания на заводе «Авиаприбор» и резолюцию, принятую накануне бюро Московского комитета, названную «О фракционном выступлении оппозиции» и подписанную Углановым. Секретарь Московского комитета (а он, несомненно, и был автором резолюции), обрушившись в неправедном гневе на Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Радека, ссылался на ещё одно постановление июльского пленума — не допускать фракционной борьбы, проявлением которой и посчитал происшедшее на «Авиаприборе». В самой же резолюции позволил себе недопустимое в любой полемике. Бездоказательно обвинил оппозиционеров в самых страшных грехах: «распространении нелегальной литературы», проведении «нелегальных собраний и даже (сбора) нелегальных членских взносов». Насытил текст резолюции оскорбительными выражениям «обанкротившиеся политические лидеры», «кучка лиц». Охарактеризовал происшедшее на заводе весьма предвзято: «выступили против решений партии с неслыханной резкостью», «разоблачили свою политику как политику раскола», «потерпели полное поражение».

Вот только после появления в печати этой резолюции и началась дискуссия, вроде бы запрещённая, почему и приобретшая сразу эпистолярный характер.

3 октября Троцкий, Зиновьев и Пятаков направили в ПБ заявление протеста — гневное, начинающееся фразой: «Резолюция бюро МК от 2 октября представляет собой самый яркий образец того недопустимого и прямо-таки гибельного режима, который проводится в московской организации под руководством тов. Угланова». А далее указывались многочисленные случаи передержек, допущенных в резолюции.

Оппозиционеры отвергали как не имеющее под собой почвы утверждение, что они якобы «выступили против решений партии». Подчёркивали, что решать вопрос о дискуссии может только сама партия, но никак не Московский комитет, ехидно заметив: дискуссия уже ведётся, только в одностороннем порядке, проявляясь в публикациях «Правды».

Поясняли: рассматривать «Завещание» Ленина «нелегальной литературой» никак нельзя. Соглашались же лишь с одним — недопустимостью для членов ЦК выступать без особого на то разрешения. Но тут же объясняли свои действия вполне разумно: они «никогда раньше не подвергались непрерывной травле».

Только завершая заявление, вспомнили о главном, разделившим их с большинством:

«Почему, несмотря на хозяйственные успехи и повышение интенсивности труда, зарплата фактически снизилась, а безработица выросла? Почему, несмотря на успехи, товарный голод обострился и розничные цены растут? Почему, несмотря на успехи, покупательная сила червонца упала? Почему, несмотря на успехи, себестоимость в промышленности выросла, что ведёт к дальнейшему повышению пен? Почему, наконец, в советах города и деревни возросла роль кулака и мелкого буржуа за счёт пролетария, батрака и бедняка?

Вот вопросы, которые должны быть обсуждены всей партией на основе всего опыта, и в особенности опыта текущего года»[286].

Не получив ответа, что по времени было просто невозможно, уже не трое, а шестеро оппозиционеров — Зиновьев, Каменев, Троцкий, Евдокимов, Пятаков и Сокольников — направили в ПБ ещё одно заявление. Столь же резкое, но вместе с тем и призывающее к примирению.

«Травля оппозиции за последнее время, — писали они 5 октября, — дошла до крайних, совершенно невыносимых пределов. Мы знаем, что предрешены новые репрессии, что приближающиеся пленум и конференция могут быть превращены в новый этап ошельмования наших взглядов и отстранение нас и наших единомышленников от работы в партии… Сам факт опубликования резолюции до обсуждения в ПК указывает, что среди некоторых руководящих товарищей существует твёрдое решение ни перед чем не останавливаться на пути к отсечению от партийной работы ряда товарищей, на пути, катастрофически толкающем партию к расколу.

Мы думаем… предпринять попытку предотвратить грозящую катастрофу… Мы предлагаем Центральному комитету ещё раз совместными силами попытаться найти мирный выход из тяжёлого положения…

Нельзя, продолжая одностороннюю дискуссию в неслыханных острых формах, в то же время требовать, чтобы мы не защищались открыто от извращения наших взглядов. Но можно и должно вести обсуждение разделяющих нас взглядов в нормальной, не угрожающей единству партии форме.

Мы целиком и полностью готовы поддержать и подчиниться любому решению, которое даст возможность партии спокойно и деловым образом обсудить уроки истекших десяти месяцев (от окончания XIV партсъезда. — Ю.Ж.)»[287].

ПБ отклонило предложение мира. Ведь согласиться с оппозицией означало бы начать обсуждение тех самых вопросов экономики, что не обещало большинству победы. И потому в тот же день, 4 октября, Бухарин, Ворошилов, Калинин, Молотов, Рудзутак, Рыков и Томский при одном голосе против — Троцкого — утвердили следующее постановление.

«Политбюро констатирует факт исключительного нарушения партдисциплины со стороны виднейших представителей оппозиции, пытающихся вопреки формальным решениям партии (XIV съезда) навязать ей дискуссию, создавая при этом угрозу самому единству партии…

Ввиду этого Политбюро обращается в ЦКК с просьбой расследовать все соответствующие факты нарушения партдисциплины и постановляет перенести этот вопрос на объединённое заседание пленума ЦК и ЦКК»[288].

Лидеры оппозиции не ошиблись в своём прогнозе. Ведь теперь их судьба оказалась в руках секретаря партколлегии ЦКК Ем. Ярославского, того самого, который уже продемонстрировал своё отношение к происходящему. Выступая на 22-й Иваново-Вознесенской губпартконфе-ренции, заявил, что «отдельные члены оппозиции действительно договариваются до возможности гражданской войны»[289].

Подтверждало неизбежность осуждения лидеров оппозиции на грядущем пленуме и ещё два факта. Один — гласный. Начиная с 5 октября «Правда» стала публиковать предельно ясные по направленности материалы: речь Молотова на открытии курсов уездных партработников, в которой всё сводилось только к «положению в партии» и осуждению «оппозиционного блока»; статью Слепкова «Противоречия в экономической платформе оппозиции»; ежедневные подборки, извещающие об осуждении происшедшего на заводе «Авиаприбор» губернскими, городскими комитетами, партячейками заводов.

Для Троцкого, Зиновьева, Пятакова заранее создавалась атмосфера полного отчуждения. Ещё до пленума их превращали в изгоев.

Другой факт, неоспоримо подтверждающий близящееся отстранение лидеров оппозиции от работы в партии, оказался неизвестным не только коммунистам страны в целом, но и руководящим кадрам, номенклатуре. Им стало принятое 7 октября ПБ в основном, то есть не в окончательном виде, предложение, внесённое накануне вождями правых — Бухариным, Рыковым и Томским, получившим наконец возможность разделаться «законным образом» со своими идейными противниками. Правда, не в открытой дискуссии, где они, скорее всего, потерпели бы поражение, а с помощью обыкновенного доноса, хотя и не анонимного, вобравшего всё, что только можно было использовать как обвинительный материал, почерпнутое из газетных публикаций последних дней, но в большей мере домысленное или просто придуманное.

Согласно письму Бухарина, Рыкова и Томского, оппозиция якобы занималась «устройством нелегальных собраний» (под ним подразумевались обычные встречи нескольких человек у кого-либо на квартире); «распространением нелегальными путями своей литературы» (передачей текстов выступлений оппозиционеров на пленумах, а также «Завещания» Ленина); «собиранием особых членских взносов» (чего вообще не было); они «отказывались от показаний перед высшим контрольным органом партии» (не оговаривали ни себя, ни других по требованию следователей ЦКК); пытались «насильственно сорвать решение партии… открыв дискуссию» (это называется валить с больной головы на здоровую: обвинители «забыли», что дискуссию открыла публикации «Правды» 3 октября).

Столь откровенная ложь «подтверждалась» тем, что никак не могло являться преступлением или хотя бы нарушением партийной дисциплины, — выступлением Радека в коммунистической академии, Сапронова — в партячейках железнодорожной станции Подмосковная и депо им. Ильича, Троцкого, Зиновьева, Радека на заводе «Авиаприбор».

Разумеется, в письме-доносе не остались забытыми и иные видные представители оппозиции. Преображенский, статьи и книгу которого постоянно критиковали, пытаясь доказать их научную несостоятельность, и сам Бухарин, и его ученики. Пятаков и Смилга, вечно раздражавшие правых своими чёткими, обоснованными выступлениями.

Бухарина, Рыкова и Томского не смущало, что они самочинно присвоили себе право, предоставленное уставом партии только ЦКК, — расследовать, обвинять, выносить приговор. Они предложили ПБ объявить: оппозиционеры «отрицают партию как организованное целое», «противопоставляют партию аппарату», «стоят на ликвидаторской по отношению к партии позиции», а «фракционность теперешнего оппозиционного блока» является не чем иным, как «попыткой организации новой партии». И на таком основании предложили ПБ потребовать от лидеров оппозиции публичного покаяния. «Открыто заявить о честном и искреннем подчинении всем решениям партии, её съезда, её ЦК и ЦКК… немедленно прекратить фракционную работу… прекратить травлю партийного аппарата».