Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 96)

Нелл вдруг весело рассмеялась:

— Как это говорится, старая дружба в огне не тонет... — И тут же нахмурилась: — Нет, что я... В огне?.. В воде?.. Понимаете, начинаю потихоньку утрачивать гибкость русского языка. Мало практики! Читаю много, а говорить не с кем, редко теперь вижу русских...

— Нелл, Нелл, — тихонько попросила наша нетерпеливая туристка, — расскажите нам, как вы в самый-самый первый раз приехали к нам!

Нелл задумчиво сняла очки и медленно заговорила:

— Это был май 1922 года. Пароход «Варшава» шел в Петроград из Амстердама. Нас было много, все из разных мест: американцы, голландцы, мексиканцы и даже почему-то финны — наверное, они переселялись из Америки. Если мне не изменяет память, с нами был тогда и Билл Хейвуд, один из организаторов нашей колонии, генеральный секретарь «Индустриальных рабочих мира», коммунист. В 1928 году его похоронили на Красной площади...

Она помолчала. Потом, вздохнув, продолжала:

— Ну вот, прибываем в Петроград. Нас встречают русские. С флагами, с оркестром... Худые, худые, плохо одетые люди, но какие горячие у них были глаза! Сколько лет прошло, а я до сих пор помню, как они кричали: «Да здравствует мировая революция!» Подошла ко мне какая-то старушка. Подает мне букет черемухи и что-то говорит, а что — понять не могу. Обняла меня, целует, и вдруг я вижу, что мы обе почему-то плачем...

Нелл показала нам любопытнейший документ: длиннющее письмо, которое она в тот памятный день отправила в Амстердам своей маме. Каким-то чудом оно в семье сохранилось, и вот теперь мы читаем это свидетельство того, что пережили в тот день прибывшие в Россию колонисты:

«Пароход шел к Петрограду мимо Кронштадта. Мы все были на палубе. Трудно передать, с каким чувством мы смотрели на крепость и приближающийся город. Мы все думали о тех тяжелых боях, которые еще недавно велись здесь. Никогда не забыть, как хорош был Петроград в это светлое утро.

Около девяти часов мы вошли в гавань. У причала стоял оркестр, много молодежи, рабочие в рабочих костюмах, женщины, солдаты, матросы. Мы сначала не могли понять, почему здесь так много народу. Потом нам сказали, что это встречают нас, пассажиров «Варшавы», что петроградцы пришли приветствовать иностранных рабочих, приехавших в Россию.

Когда мы вступили на землю, раздался «Интернационал». Ты знаешь, мама, так торжественно он не звучал никогда. А потом был митинг. Ораторы говорили, какое большое значение имеет приезд иностранных рабочих для Советской России, какое политическое значение это будет иметь для тех стран, откуда мы прибыли. Мы все чувствовали, что нас принимает первое рабочее государство в мире. И в конце митинга снова раздался «Интернационал». Мы пели его все вместе: американцы, французы, венгры, немцы, голландцы. У меня слезы стояли на глазах.

А потом пошли колонны жителей Петрограда. Они не кричали, не пели, шли молча, и по лицам этих людей можно было прочитать, сколько им пришлось пережить. Мы пошли к трамваям, которые ждали нас, чтобы отвезти в город. Мы знали, что были интервенция и гражданская война, знали про неурожай и голод. Но сейчас мы своими глазами увидели это: вагоны с пустыми или забитыми досками глазницами окон, увидели дома со следами войны и нужды, увидели мужчин, женщин, детей в одежде защитного цвета. И лишь сейчас мы хоть немного поняли, какое значение имеет то, что мы здесь. Эти впечатления останутся у нас навсегда.

Нас привезли в Смольный. В этом роскошном здании прежде был институт благородных девиц. Во время революции здесь был Петроградский комитет. Мы спим в больших залах. Мы обедаем в огромном зале вместе с русскими солдатами. Обед — это щи и черный хлеб. Завтра мы, вероятно, поедем дальше, для нас заказан специальный поезд. Часть едет в Екатеринбург и оттуда на Надеждинский завод, остальные в Кемерово... Ты не волнуйся за меня. Я рада, что я здесь...»

Нелл улыбнулась:

— Все-таки я маме всей правды не написала. Не хотелось ее волновать. Вы знаете, не так это просто было для меня, избалованной амстердамской девчонки, перейти с голландского какао «Ван Гутен» на красноармейский паек. Помню, вошли мы в столовую, подали нам железные миски со щами из селедки — а это тогда был в Петрограде деликатес! — черный мокрый хлеб, какую-то черную соль, — не идет мне кусок в горло, да и только. И тут я к ужасу Кооса вдруг расплакалась и пискнула: «Я есть не буду». Вот стыд-то какой!..

Но усилием воли эта юная «дама из Амстердама» заставила себя смириться и с солдатскими щами, и с черным хлебом, и с горьким запахом махорки, и со многим другим. «Будешь, как все», — строго говорил ей Коос, и она повторяла: «Да, будем, как все». Приходил Рутгерс. Усовещевал, подбадривал, говорил, что только на первых порах трудно, а потом не замечаешь. Помнится Нелл, что тогда ей удалось повидаться с Лениным, — Рутгерс взял ее с собой на встречу с ним, пригрозив только, чтобы она не раскрывала рта, — будет деловой разговор, мешать не следует. Сейчас Нелл уже не помнит, о чем они говорили, — она вся была поглощена самим событием встречи — во все глаза глядела на этого знакомого по фотографиям великого человека, жизнь которого так много значила для всего мира.

Потом был Надеждинск, это на Северном Урале, где металлургический завод. Потом — Кемерово. Жили в огромном доме-коммуне, сооруженном американскими плотниками, все делили по-братски, работали буквально до упаду. Как было обусловлено в составленном Лениным договоре, каждый привез с собой двухлетний запас продовольствия, — консервы, сахар, чай, кофе. Но когда увидели, что люди вокруг едва не умирают от голода, единогласно постановили — отдать весь запас еды в детские дома, а самим питаться тем же пайком, что и русские рабочие.

— Советские товарищи протестовали, — говорит Нелл, — твердили, что мы нарушаем порядок, установленный самим Лениным, но вскоре умолкли: ведь они на нашем месте поступили бы точно так же...

Жизнь в колонии была сурова. Работали не за страх, а за совесть. Восстанавливали заржавевшие машины, рубили в шахтах уголь кирками, привезенными из Америки, строили первые коксовые батареи. Кемеровский коксохимический завод ввели в строй второго марта 1924 года — уже после смерти Владимира Ильича, неизменно с интересом следившего за тем, как развивается этот уникальный опыт международного рабочего сотрудничества.

Случалось всякое: агенты бывших хозяев дореволюционной компании «Копикуз» ставили палки в колеса, стремясь доказать, что выгоднее сдать Кузбасс в концессию иностранному капиталу; классовые враги подсыпали песок в подшипники восстановленной колонистами электротурбины; «Нью-Йорк таймс», отговаривая американских специалистов ехать в Россию, писала: «Люди в Кузбассе голодают. Есть только бобы и каша. Медицинская помощь отсутствует, ближайшая американская поликлиника находится в десятках километров. Голод, болезни, нищета. Люди мрут, как мухи».

Случались и внутренние трудности: нелегко было сохранять дисциплину, анархисты из «Индустриальных рабочих мира» протестовали против введения дифференцированной зарплаты. «Это измена революции! — кричали они. — Мы все равны, значит, и заработок должен быть равным. Чем инженер лучше рядового рабочего?»

Но Рутгерс и его друзья железной рукой наводили порядок, и дела «Автономной индустриальной колонии Кузбасс» неизменно шли в гору. Она сыграла важную роль в восстановлении экономики не только этого района — ее коксом снабжались все домны Урала. Рутгерс был отличным хозяйственником, он глядел далеко внеред и уже в августе 1925 года составил записку под названием «Тельбесс», в которой обосновал необходимость приступить к сооружению в Кузбассе крупнейшего металлургического завода. Как известно, эта идея была осуществлена в годы первых пятилеток...

Наша экономика быстро крепла, ширилась. «Автономная индустриальная колония Кузбасс», выполнив свою миссию, влилась в систему общегосударственных промышленных объединений. Но многие колонисты, и в том числе Коос и Нелл Фис, считали, что демобилизовываться и возвращаться на родину им еще рановато. И вот в 1926 году семейство Фис оказывается под Москвой. Они работают на машиностроительном заводе в Мытищах и живут в Тайнинке.

Годы идут, появляются дети. Первым родился мальчик, его назвали в честь Ленина Володей. Потом родилась девочка, ей дали имя Марселлы. Почему? Марселем звали сына подруги Нелл — румынской революционерки Анны Паукер, — она в это время сидела в тюрьме. Прибавление семейства всякий раз было событием в небольшой, но дружной колонии «московских голландцев».

— Никогда не забуду, — говорит, смеясь, Нелл, — как заблудившиеся в пыльных улочках незнакомой им Тайнинки наши друзья, уже отчаявшись разыскать нас, громко кричали по-голландски: «Где тут новая селедка?», «Где тут новая селедка?» Услыхав знакомые голоса, мы и выручили их. «Крестины» начались с большим опозданием...

После Мытищ был Новочеркасск. После Новочеркасска — Харьков. Там, в районе Новой Баварии, Коос Фис в тридцатых годах работал на машиностроительном заводе имени Ленина. С годами приходил опыт — теперь Фиса уважали, как выдающегося специалиста, он начал как мастер инструментального цеха, а потом стал техническим директором.