Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 95)
Как видим, имелась в виду прежде всего промышленная эмиграция в Советскую Россию из Америки, откуда в ту пору был особенно велик наплыв желающих принять участие в нашей стройке. Между прочим, и сам Рутгерс, голландец, попал к нам из Соединенных Штатов после того, как успел поработать в Индонезии, а добирался он в Москву через Японию и Владивосток, причем ему трижды пришлось с величайшими трудностями и опасностями пересекать фронты гражданской войны.
Но ехали к нам отнюдь не только из Америки. Я уже упоминал в одной из предыдущих глав, как жарким летом 1921 года, когда я добирался с семьей с Дальнего Востока на Украину, в одной теплушке с нами ехала целая группа австралийцев. Мое воображение подростка было подавлено огромными железными сундуками с рабочим инструментом, продовольствием и снаряжением, которое везли с собой эти молодые ребята, одетые в прочную полувоенную одежду. Они, следуя советам, полученным из Москвы, собирались в дальнее путешествие словно в полярную экспедицию и не прогадали; между прочим, они охотно подкармливали своими бисквитами и сгущенным молоком все обильное детское население нашей скрипучей теплушки...
Как явствует из документов, хранящихся в архивах Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, многочисленные заявления иностранных рабочих и инженеров с предложением своих услуг стали поступать в адрес Советского правительства уже в 1920 году. В конце 1920 — начале 1921 года к нам только через Либаву прибыли из одной лишь Америки свыше 16 000 эмигрантов. Мысль, высказанная голландским инженером-коммунистом Рутгерсом, несла в себе зерно принципиально новой идеи: добровольцы трудового фронта, стекавшиеся в Советскую Россию со всех концов земного шара, должны были целиком взять на себя выполнение большой и необычайно ответственной конкретной миссии — создать очаг индустриализации в сердце Сибири.
Одновременно они брались за восстановление крупнейшего по тем временам металлургического завода на севере Урала — в Надеждинске. Имелось в виду в дальнейшем соединить воедино Урал и Кузбасс — Рутгерсу и его друзьям виделся в мечтах гигантский, еще невиданный комбинат угля и стали. Но время для осуществления этой идеи еще не пришло — за нее советский народ смог приняться лишь в тридцатых годах, а тогда силенок еще не хватало, и участникам «Автономной индустриальной колонии Кузбасс», как назвали иностранные добровольцы свое предприятие, предстояло довольствоваться более скромными, но по тем временам очень важными задачами.
Волнующая и малоизвестная у нас летопись этой «Автономной индустриальной колонии» подробно и обстоятельно изложена в книжке «Молодой гвардии» о Себальде Рутгерсе, написанной просто и безыскусственно двумя непрофессиональными авторами: дочерью Рутгерса Гертрудой Тринчер и Карлом Тринчером, ее мужем. Я не буду пересказывать то, что можно прочесть у них, — это грозило бы увести далеко в сторону от нашей встречи с Марселлой Фис. Но ведь именно Себальд Рутгерс был повинен в том, что ее родители оказались в 1922 году в Кузбассе, а сама она родилась не в Амстердаме, а в Тайнинке, под Москвой.
Кстати сказать, Фисы остались ближайшими друзьями Себальда до последних дней его жизни, а умер он совсем недавно — в 1964 году, прожив долгую и трудную, полную забот, но счастливую жизнь: в СССР проработал до 1938 года, затем вернулся в Голландию, в годы войны участвовал в движении Сопротивления фашизму, потом до конца дней своих был активным общественным деятелем, не раз приезжал в нашу страну, писал о ней...
Забегая вперед, отмечу, что мама Марселлы, с которой мы все же успели встретиться в Гарлеме перед отъездом из Голландии, сказала нам, что повествование Гертруды и Карла Тринчер весьма правдиво, что жизнь и борьба колонистов в Кемерово действительно были неимоверно трудными и сложными, но в то же время увлекательными. Она напомнила, что Ленин, хорошо знавший суровую Сибирь и те дополнительные трудности, которые возникли там в результате разрухи, заранее предупреждал об этом Себальда Рутгерса и его друзей. Это он сформулировал поистине суровый и проникнутый духом партийной активности проект подписки, которую должен был дать каждый иностранный рабочий, решаясь ехать в Советскую Россию:
«1.Мы обязуемся провести это и
2. Едущие в Россию обязуются работать с максимальным напряжением и наибольшей производительностью труда и дисциплиной, превышающими капиталистическую норму, ибо иначе опередить капитализм и даже догнать его Россия не в состоянии.
3. Обязуемся все случаи конфликтов без изъятия, какого бы рода эти конфликты ни были, передавать на окончательное решение высшей Соввласти России и добросовестно выполнять все ее решения.
4. Обязуемся не забывать крайнюю нервность голодных и измученных русских рабочих и крестьян вокруг нашего дела и всячески помогать им, чтобы создать дружные отношения, чтобы победить недоверие и зависть»[11].
Вот такую подписку и дали, наравне с прочими добровольцами, молодожены Коос и Нелл Фис из Амстердама, готовясь к отъезду на пароходе «Варшава» в далекую и неведомую Советскую страну. Они были молоды и жизнерадостны, в это лето 1922 года ему исполнилось двадцать шесть лет, она была моложе.
Коос только что защитил свой инженерный диплом. Правда, к защите ему пришлось готовиться в несколько необычных обстоятельствах: его упрятали в тюрьму за отказ служить в колониальной армии Голландии. В политике Коос по существу едва начинал разбираться. Но ему посчастливилось: он сблизился с Рутгерсом, который еще в конце девятнадцатого века вступил в социалистическую партию, всегда был последовательным марксистом и шел за Лениным. И теперь, когда Рутгерс сообщил Фису, что есть возможность поехать в Россию, чтобы помочь русским строить новую жизнь — жизнь без капиталистов, — тот без колебаний согласился. Правда, в глубине души его грызло одно немаловажное сомнение: он-то сам сумеет перенести все, с чем придется столкнуться в этой обездоленной и вконец разоренной стране; Фис — сын простого кучера, его детство было суровым. Но каково придется Нелл? Ведь она — настоящая дама из Амстердама, родом из состоятельной семьи, привыкла к уютной, обеспеченной жизни. А там, говорят, голод, люди едят древесную кору, их заедают вши...
Нелл, по правде говоря, обиделась, когда Коос однажды вечером выложил вдруг перед ней эти свои сомнения: какие у него основания для таких мыслей? Она сильная и упорная, не меньше, чем сам Коос. И потом — она такой же член партийной организации, как и он, а значит, спрос с обоих одинаков!..
Да, давненько состоялся этот решающий разговор, а Нелл отлично помнит о нем до сих пор. Сейчас, конечно, легко вспоминать, а тогда, по правде говоря, еще не все было ясно до конца и, конечно же, требовалась немалая решимость, чтобы покинуть привычный, чистенький Амстердам с его комфортом и сытостью, — оставить родину, быть может, навсегда, чтобы отправиться в далекую Сибирь, где свирепствуют, как рассказывают, страшные холода и бродят медведи и волки...
— Что же толкнуло нас на это? — тихо говорит, словно разговаривая с самой собой, седая приветливая женщина в очках с черепаховой оправой, скромном костюме и мягких туфлях на усталых ногах.
— Романтика? — подсказывает молоденькая туристка из Москвы, глядя во все глаза на Нелл Фис, — еще бы, ведь перед нею женщина, которая вместе с другими творила поистине поразительные дела в ныне легендарной «Автономной индустриальной колонии»!
— Романтика? — откликается, улыбаясь, Нелл. — Нет, это было другое. Мы называли это — долг...
Мы сидим в небольшой уютной квартирке матери Марселлы, куда, выполняя свое обещание, она привела нас, выкроив часок в нашей обильной программе путешествия по Голландии. Светлая комнатка с вьющимся по стене зеленым плющом. Цветы — их много на окнах, на балконе. На полках книги — на голландском и русском языках. Фотопортреты: Коос, худощавый, энергичный инженер с трубкой в руке, в белой рубашке с галстуком, — в тридцатые годы в Советском Союзе так одевались редко, но Коос был верен этой единственной своей «буржуазной» привычке; и рядом карточка Марселлы, жизнерадостной, восемнадцатилетней девушки, — этот снимок был сделан уже в 1948 году перед самым отъездом из Советского Союза. Марселла на этой фотографии очень похожа на украинку, действительно можно подумать, что она родом из Харькова...
— Ну что же вы, товарищи, — укоризненно говорит Нелл. — Чай-то стынет! У нас ведь, как принято в Советском Союзе, — пришли гости — значит, к столу. Мы и здесь сохранили этот обычай. Только у меня угощение голландское, не обессудьте...
Она потчует нас легким, как пух, печеньем, свежей клубникой. В бокалах пенится чудесное голландское пиво.
— А эту герань я привезла из Кемерово, — продолжает Нелл, указывая на ярко-красные цветы, украшающие балкон, куда открыта стеклянная дверь. — Мы ездили туда, к старым пенатам, в мае 1966 года с Тини и Герхардом Схорл, ветеранами нашей колонии. С нами была и Гертруда Тринчер, дочь Себальда, она теперь врач, живет и работает со своим мужем на Южном Урале, в городе Миасс. Когда мы туда собирались, по правде говоря, было боязно: думали, что, наверное, все о нас давным-давно позабыли. А вот представьте себе, помнят!.. Даже часы с надписью подарили, — смотрите: «На память о пребывании на Кемеровском коксохимзаводе»...