Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 98)
Офицер Леонов брал у Нелл уроки голландского языка. Потом он уехал на фронт, ему было поручено разбираться с освобожденными из гитлеровского плена иностранцами. И вдруг он пишет Нелл: «В сборном лагере близ Черновиц нашел голландскую девочку одиннадцати лет на костылях, она вас знает по Харькову. Родители ее, вероятно, погибли. У нее на руке вытатуирован номер, — она побывала в Освенциме. Что с ней делать?»
Вскоре Леонов привез эту девочку в Москву, завшивевшую, тощую, в военной гимнастерке. Взглянув на нее, Нелл всплеснула руками: да ведь это же Вера Боландер! Как помнит читатель, их семьи были соседями по харьковскому Дому специалистов. Значит, Боландеры не успели эвакуироваться и...
Вера выглядела совершенной дикаркой, она никого не узнавала. Нелл решила заменить ей мать. Марселла относилась к ней, как к сестренке. Мало-помалу замерзшая душа девочки оттаяла, к ней стала возвращаться память. Она рассказала, что гитлеровцы тогда в Харькове разъединили их семью: Веру услали в детский лагерь, маму — в женский, а отца — в мужской. Судьбы родителей она не знала. В лагере ей пришлось перенести много ужасов, и еще долго, каждые сутки в пять часов утра, она начинала стонать и дрожать во сне: это был час пресловутой эсэсовской «поверки».
Офицер Леонов впоследствии выяснил, что мать Веры была расстреляна фашистами, а отец выжил, его след потом отыскался в Голландии.
Ну вот, пришел час их возвращения в Голландию — Нелл Фис предстояло снова стать «дамой из Амстердама». Сколько же это лет прошло с тех пор, как она об руку с Коосом взбежала по трапу «Варшавы», отправлявшейся в Петроград? Ой, многовато, — больше четверти века.
По правде говоря, где-то на самом донышке души у Нелл время от времени просыпалось желание увидеть снова узкие улочки и каналы родного города, услышать полузабытую голландскую речь, отведать молодой селедки, которую в июне привозят с моря рыбаки, — родина есть родина. Но Нелл всегда гасила это желание, — так много было пережито на русской земле, так много душевных сил вложено здесь в строительство новой жизни, так много друзей приобретено, что казалось уже немыслимым покинуть Советский Союз. Да и дети уже взрослые, они знают Голландию лишь по отрывочным рассказам родителей — Харьков им наверняка ближе, чем Амстердам, которого они никогда не видели...
Но Георгий Димитров говорит: надо ехать. Теперь времена другие. Теперь силы, знания и опыт интернационалистов нужнее на Западе. А борьба ведь всеобщая, и здесь, и там. И Нелл Фис вместе с Володей, Марселлой уезжает в Амстердам.
Мне остается добавить немногое. Семейство Фис снова укоренилось на голландской земле, хотя, сказать по правде, это был не очень легкий процесс: Володе и Марселле пришлось многое изучать, начиная с азов, в том числе и голландский язык. Володя нынче живет и работает на юге Голландии, он специалист по новым холодильным аппаратам. Марселла, как я уже говорил, работает в туристской фирме общества «Нидерланды — СССР», где ее великолепное знание русского языка весьма кстати. Вера Боландер — телефонистка в одном из голландских госпиталей, — она, бедняжка, так и не рассталась с костылем. А Нелл нынче на заслуженном отдыхе — она, как ветеран «Автономной индустриальной колонии Кузбасс», получает персональную пенсию от Советского правительства и живет вот в этом уютном доме для стариков в Гарлеме.
У семейства Фис много друзей в Советском Союзе. Они время от времени встречаются, часто переписываются. В 1966 году Нелл и Марселлу пригласил к себе в Харьков бывший секретарь парткома машиностроительного завода имени Ленина Незовибатько. Встретились, обнялись и вдруг расплакались: столько всего вспомнилось — и радостного, и трагического. Там же, в Харькове, встретились с инженером Салабдаш, который работал в тридцатых годах на заводе. Помянули добрым словом и бывшего работника завода Николая Еременко, — он нынче живет в Москве.
Нынче растет в семействе «дамы из Амстердама» Нелл Фис уже третье поколение: Марселла, вернувшись на родину, вышла замуж за корректора Эрика Мол, начало жизненного пути которого напоминало тот, каким пошел Коос. Эрик предпочел тюрьму вступлению в голландскую армию, которая пыталась подавить борьбу индонезийского народа за свободу. Теперь у них двое сыновей: Васька, как его зовет Марселла, или Базилиус, и Андрюшка, или Андре. «Ваське» — шестнадцать, «Андрюшке» — двенадцать лет. Мать часто рассказывает им о том, какими были в молодости их дед и бабушка, что представляла собой «Автономная индустриальная колония Кузбасс», какую роль сыграли в их жизни Харьков и Ижевск и чем обязан весь мир Стране Советов.
Когда я рассказал об этой истории на страницах журнала «Знамя», пришло превеликое множество откликов. Нашлись люди, которые отлично помнили Фис и его семью. Дотошные журналисты из газет Кузбасса и Ижевска пошли по старым адресам и открыли новые интереснейшие детали. Они связались по почте с матушкой Нелл Фис, и теперь у них постоянная переписка.
Марселла несколько раз приезжала после этого в Москву. У нее теперь здесь много друзей, и старых, и новых, и всякий раз ее ждут самые гостеприимные встречи. Последний раз мы встретились в апреле 1972 года — она сопровождала группу голландских туристов, приехавших поглядеть Советский Союз, — их было двести человек. Как всегда, Марселла была безмерно рада вновь повидать свою вторую родину.
Марселла рассказала, что незадолго до этого в Амстердаме торжественно отпраздновали семидесятипятилетие ее мамы. На праздник приехали представители посольства Советского Союза. Нелл Фис чествовали, как ветерана борьбы за общее рабочее дело, и она с гордостью сказала, что до конца дней своих останется верна этому делу.
Ноябрь 1968 года
НАШИ В АЛЖИРЕ
Каждый день десятки тысяч матерей, жен, детей в Криворожье, Алма-Ате, Киеве, Ленинграде, Тбилиси — повсюду! — задают себе вот этот, один и тот же вопрос:
— Ну, как там наши в Алжире?.. Как там наши во Вьетнаме?.. Как там наши в Мали?.. В Индии?.. В Египте?..
Ведь многие тысячи близких нам людей работают нынче в таких далеких местах, о каких лет тридцать тому назад мы читали только в учебниках географии да в романах. О них мы пишем редко и сухо. Это обидно и несправедливо. Вот почему сегодня, отложив все другие дела в сторону, я хочу рассказать о наших в Алжире — мне там довелось недавно побывать...
Первое впечатление: огромная глыба искрящегося белоснежного сахара на ослепительно яркой глянцевой синей бумаге — это лежащий на берегу Средиземного моря город Алжир — столица республики. Точь-в-точь картинка с плаката, рекламирующего прелести Канн или Монте-Карло, — да, именно таким строили этот город для себя французские колоны. Но рядом, впритык — Касба, гигантский арабский улей, сохранившийся неизменным с пятнадцатого века: узенькие — в один метр, а то и у́же — проходы среди сыроватых каменных стен, редкие клочки неба над головой в проемах между слипающимися ветхими домами, острые пряные запахи от очагов, неумолчный гомон людских голосов — это улицы Атласа, Сфинкса, Синяя, Бенали и прочие, нет им числа. И несмываемые надписи на зданиях: «Да здравствует наша свобода!», «Пусть живет вечно независимость Алжира!», «Защищайте революцию, миллионы мучеников!»
Вспоминаю старые фотографии: в пятидесятых годах кварталы Касбы были огорожены колючей проволокой. Легионеры никого отсюда не выпускали и никого сюда не впускали. И хотя они были еще хозяевами в этой стране, войти в лабиринт Касбы страшились — там их ждала смерть.
С каким волнением следили мы за недавней трудной борьбой алжирцев! Тогда нам путь сюда был заказан. Помнится: когда я летел осенью 1960 года в дальнее путешествие по странам Африки на могучем ИЛ‑18, курс наш пролегал над морем мимо здешних мест. Берег был еле виден, но едва самолет вышел на траверз Алжира, как нас настигли два истребителя — они начали выписывать немыслимые вензеля в воздухе, стремясь отогнать как можно дальше воздушный корабль, на киле которого изображен красный флаг, и летчики яростно грозили нам кулаками.
Но уже тогда к берегам Северной Африки шли советские суда с пшеницей, сахаром, консервами, лекарствами, одеждой — это была помощь алжирским беженцам, нашедшим временное пристанище в Тунисе и Марокко. И еще: в том же 1960 году паш теплоход «Фатеж» доставил в Тунис тракторы, комбайны, станки — в предвидении близкого завоевания свободы алжирцы создавали там свою первую профтехшколу для подготовки кадров, а советские профсоюзы помогали им в этом.
Ну вот, а потом, когда алжирский народ стал, наконец, хозяином Алжира, он попросил старых друзей пособить ему. И прежде всего надо было вылечить исковерканную взрывами, напичканную взрывчаткой и ржавыми осколками, одичавшую и взъерошенную родную алжирскую землю, отвыкшую плодоносить. Начинать надо было с разминирования — сотни тысяч смертей, упрятанных в аккуратные пластмассовые коробочки и цементные гнезда, подкарауливали людей в самых неожиданных местах. И наши саперы вместе с алжирцами, идя по смертоносным пространствам, уничтожили полтора миллиона мин, вернув крестьянам тысячи гектаров земли.
Дальше пошли уже мирные, но тоже очень трудные дела. Надо было лечить больных, а врачей катастрофически не хватало. Надо было готовить кадры, а преподаватели отсутствовали. Надо было возделывать поля и плантации, брошенные бежавшими колонами, а где взять агрономов? Надо было восстанавливать разрушенные заводы, шахты, промыслы, а где найти инженеров? И вот сотни и тысячи алжирцев отправились на учебу в социалистические страны, а сотни и тысячи специалистов из социалистических стран полетели в Алжир.