Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 93)

Среди серых гранитных скал прятались янтарные уютные пляжи. К ним сбегали с гор белые, розовые, синие, зеленые домики самых причудливых форм, обращенные огромными зеркальными окнами к океану. Благоухали мириады пышных цветов. По усыпанным гравием дорожкам катили, сверкая лаком, дорогие автомобили. У причалов стояли богатые белоснежные яхты. Здесь проводили свои уик-энды люди, не привыкшие считать и пересчитывать каждый эскудо в своих кошельках. Контраст с тем, что мы видели там, наверху, в Валле Верде, был столь силен, что вся эта кричащая, вызывающая красота, призванная служить утехой лишь узкому кругу высшего чилийского света, как-то не радовала глаз. Наоборот, она злила: эх, взять бы за шиворот владельца такой богатой виллы да пихнуть его туда, в хижину Карлоса, а семье Карлоса отдать бы эту усадьбу! Уж тут сумели бы попросторнее разместиться все четырнадцать человек, теснящиеся сейчас под ржавой кровлей той хижины...

Мы долго кружим среди этих богатых приморских поселков, отыскивая путь на юг, — даже спросить дорогу не у кого, черт побери, никто здесь пешком не ходит, все в автомобилях. Потом вырываемся, наконец, на автостраду, ведущую в глубь материка, и уже оттуда, в час заката, добираемся к затерянному у моря крохотному поселочку Исла Негра, прилепившемуся у океана, напротив острова, который и в самом деле кажется черным. Отсюда и его название: Исла Негра — значит по-русски Черный Остров. Здесь нет такой бьющей в глаза роскоши, как на соседних курортах, и тот угол, куда еще много лет назад забрался Неруда, начав строить свой домик на литературные гонорары, кажется даже диковатым.

Перед нами был грубо сколоченный забор из необструганных слег, какие-то деревенские ворота и старый, позеленевший от влажных соленых ветров колокол над ними.

Мы остановились. Из-за забора доносилось сердитое ворчание океана — он был совсем рядом. Калитка со скрипом распахнулась, и нам открылось во всей своей суровости и привлекательности убежище поэта: его домик с прилегающей к нему длинной пристройкой, напоминающей корабль; кипарисы с широкими мохнатыми лапами; голубые и малиновые пятна цветов в зеленой траве; старый локомобиль, приглянувшийся поэту и купленный им по случаю; рулевое колесо с какого-то древнего парусника; две старинные статуи; якорь, как бы небрежно брошенный на камне; раскидистые злые агавы, словно страшная шевелюра медузы Горгоны; столик из распиленного вдоль толстого бревна. И над всем этим странным и причудливым миром неподвижных вещей господствует вечно живой, вечно меняющийся, вечно грохочущий у самых стен домика Неруды океан.

Измятое, большое, наверно, уставшее за день и потому злое солнце уже коснулось оранжевым краем своим синей океанской дали, и оттуда стремительно помчалась к нам по изменчивой, беспокойной, изрытой пенистыми волнами водяной пустыне какая-то раскаленная малиновая искра, и разом вспыхнуло, словно объятое пламенем, огромное зеркальное окно большой комнаты, где Неруда обычно принимает гостей...

Только теперь, охваченные открывшимся нам зрелищем, увидели мы, что вокруг нас весело прыгают две забавные рыжие собачонки чао-чао, а секретарь поэта, вероятно, не в первый раз, вежливо спрашивает, кто мы такие.

И вот уже нам навстречу спешит жена поэта, его верный друг и неутомимая спутница в непрерывных дальних странствиях Матильда, еще не успевшая переменить дорожного костюма — она в черных бархатных брюках. За ней выходит и сам Пабло в своей неизменной красной рубахе, — как будто мы только что расстались с ним в городке Парраль, где чествовали его как почетного гражданина.

Да, он действительно помнил о том, что назначил нам эту встречу. Сегодня рано утром Пабло и Матильда вылетели на реактивной «Каравелле» с дальнего юга, в Сантьяго пересели на автомобиль, и вот они дома. Останемся ли мы поужинать?.. Жаль, Пабло приволок-таки с юга отличную свежую рыбину... Может быть, рискнем? До утра еще много времени... Но уж если мы действительно боимся опоздать на «летучего голландца» компании КЛМ, который ждать нас не захочет, тогда Пабло нас отпустит без ужина, — так нам и надо, советские гости вечно торопятся!

Мы проходим по уютным комнатам и переходам дома поэта, действительно очень похожего на корабль. Кажется, в душе Пабло до сих пор живет угрызение совести по поводу того, что он пренебрег профессией моряка. Стоять бы ему на капитанском мостике брига или клиппера с подзорной трубой в руках и мчаться под парусами в неведомые дали...

Повсюду, куда ни глянь, старые мореходные карты. Целый простенок заняла удивительная коллекция: упрятанные в бутылках модели судов, созданные терпеливыми и ловкими руками отставных моряков. Огромный старинный глобус. И резные фигуры, украшавшие некогда носовую часть парусных кораблей. Они в каждом углу, их хватило бы на целый музей. Одна из них, самая любимая поэтом, изображает горделивую мужественную женщину, смело глядящую в дальние просторы.

Усевшись у камина, украшенного инкрустациями из морской гальки и ракушек, мы за чаем ведем долгий оживленный разговор о многих интереснейших вещах — от особенностей нынешней политической жизни в Латинской Америке до новинок советской литературы, от книги Маргариты Алигер о Чили до предстоящего присуждения международных Ленинских премий — ведь Пабло член жюри, ежегодно присуждающего эти премии, от ленинградской сессии президиума Всемирного Совета Мира — Пабло член президиума — до недавней всеобщей забастовки в Чили.

Этого человека интересует решительно все на свете, но больше всего, естественно, его занимают судьбы Чили и Латинской Америки в целом. Его убеждения всем известны: он коммунист и видит в будущем Латинскую Америку социалистической. Но будущее не придет самой собой, оно требует упорной, самоотверженной борьбы, сплочения широких народных масс, терпеливой, повседневной работы среди рабочих и крестьян. И Пабло справедливо гордится своей партией, партией подлинных революционеров, которые без излишнего словесного шума и треска ведут эту трудную, но благородную работу...

Минувшим летом мы встречались с Пабло на съезде советских писателей — он приехал в Москву, чтобы демонстративно подчеркнуть свою солидарность с литературой Горького и Алексея Толстого, Маяковского и Есенина. «Меня приглашали и на этот съезд и на празднование пятидесятилетия Октября, — говорит он. — Я прикинул: совершить два путешествия подряд за океан в такой короткий срок я не смог бы. Значит, надо было выбирать. Конечно, очень хотелось побывать на пятидесятилетии, — это крупнейшее историческое событие. Но, с другой стороны, если бы я не поехал на съезд писателей, кое-кто из ваших политических противников мог бы ложно это истолковать. «А, — сказали бы они, — смотрите, Пабло Неруда их бойкотирует!» И я решил ехать на съезд...»

Неруда говорит о том, как неистовствуют сейчас враги Советского Союза, всячески пытаясь изобразить дело так, будто у нас в стране осуществляются гонения на прогрессивно мыслящих писателей.

— Дело доходит до того, что ко мне сюда ночью врываются бесцеремонные репортеры с микрофонами и спрашивают: «Что вы думаете об этом деле?» — говорит Пабло. — Я отвечаю им: «Идите к черту!» И они передают эту фразу, записанную на пленку, по радио...

Снова и снова Пабло возвращается к советской литературе, вспоминает о своих московских друзьях и знакомых. Он говорит о потере большого друга — Ильи Григорьевича Эренбурга. Как многое ими совместно прожито и пережито, как многое ими вместе обдумано и переговорено и в Париже, и в Москве, и в Вене, и в Стокгольме, и в Сантьяго — всюду, где сводила их судьба, и на литературном, и на общественном поприще.

Эренбургу очень полюбилась страна Неруды, которую он посетил уже на склоне жизни, — она напомнила ему Францию, в которой он прожил много лет. С Пабло его связывали десятилетия товарищеских отношений, общность литературных интересов, совместное участие в борьбе за мир...

Разговор опять переходит на политические темы. Пабло Неруда активно участвует в партийной жизни, он в курсе всех важнейших политических событий не только Чили, но и всей Латинской Америки.

Небо уже потемнело, когда мы прощались с Пабло и Матильдой. До отлета нашего «летучего голландца» в Европу оставались считанные часы, а дорога до Сантьяго была дальняя. Пабло вышел к калитке нас проводить. Все усиливавшийся резкий, порывистый ветер с океана раскачивал позеленевший колокол, и он жалобно позвякивал. Его звон тонул в реве и свисте океана, огромные волны дробились о камни в трех шагах от дома поэта. Все дрожало. Казалось, происходит землетрясение. Я услышал спокойный, мягкий голос Пабло:

— Штормит... Ну что ж, это привычная для нас погода. Как в повседневной жизни, так и в политике. Между прочим, под эту музыку лучше работается...

Мы попрощались. Боровский нетерпеливо нажал на стартер, и наш «мерседес» с ревом устремился на восток. Мы мчались сквозь густой непроницаемый мрак. Глухая беспокойная ночь висела над бывшей «Долиной рая», с которой Россию познакомили сто лет назад ее неутомимые моряки, бросавшие якорь во время своих кругосветных переходов на парусных судах из Кронштадта во Владивосток. Я неотступно думал о судьбах этого ограбленного рая, о событиях, свидетелями которых мы были, о людях, с которыми нам довелось познакомиться в эти дни, таких интересных и разных.