Юрий Ямилов – фабрика святости (страница 2)

Клавдия поставила светильник на стол, закрыла глаза и начала шептать — по-арамейски, хотя почти не знала языка: «Шма Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай Эхад»…

Пилат слушал. Потом не выдержал:

— Ты молишься Богу евреев? Зачем?

Клавдия открыла глаза.

— Потому что кто-то должен молиться, — сказала она. — Вы собираетесь обмануть мир. Вы создадите фальшивого бога. И вы сделаете это так искусно, что миллионы поверят. Но настоящий Бог — если он есть — не простит вас. И не простит тех, кто промолчал.

— А ты не молчишь?

— Я молюсь. Это не молчание.

— Это молчание, — сказал Пилат. — Ты не идёшь к первосвященникам. Не кричишь на улицах. Не останавливаешь меня. Ты просто зажигаешь светильник и шепчешь слова.

Клавдия помолчала.

— Да, — сказала она наконец. — Я боюсь. Я боюсь тебя. Боюсь Рима. Боюсь, что если я скажу правду, меня убьют. И тогда я не смогу молиться вовсе. А молитва — единственное, что меня спасает от мысли, что мир — это просто грязь и кровь.

Она взяла светильник и вышла.

Пилат остался один.

Он посмотрел на пустой кубок и поднял глаза к потолку, за которым было небо.

— Прости меня, Яхве, — сказал он пустой комнате. — Если ты есть — порази меня сейчас. Я проверяю твоих людей. Если они купятся на фальшивку — значит, твоя вера стоит не больше, чем мои динарии. А если среди них найдётся тот, кто поймёт правду и всё равно поверит… тогда, может быть, ты и вправду есть.

Никто не ответил.

Но в ту же секунду — или ему показалось? — пламя светильника дрогнуло, хотя ветра не было.

Пилат нахмурился. Потом усмехнулся:

— Сквозняк.

Он загасил светильник.

Ветер стих. Иерусалим спал.

Прокуратор вышел на балкон и улыбнулся — криво, с горечью.

— Богов нет, — сказал он сам себе. — Есть только налоги. И мы только что начали производство самого дорогого товара в мире.

Он вернулся в комнату и начал писать секретный план операции под названием «Сын Человеческий».

Глава 2. Кандидаты. Сито

I. Первый этап — тело

Крепость Масада пустовала с прошлого восстания. Римляне держали там гарнизон в двадцать человек. Идеальное место для того, кого не должны были найти ни первосвященники, ни случайные соглядатаи.

Двенадцать мужчин привели туда в разные дни. Каждый думал, что он единственный. Каждому пообещали нечто разное — свободу, деньги, женщину, землю, жизнь близкого человека. Никто из них не знал правды. Все верили в легенду: тест для отряда секретных агентов Рима. Особое задание. После выполнения — полное прощение долгов, земельный надел в Галилее или гражданство.

— Им не нужно знать правду, — сказал Гермоген Пилату перед началом. — Правду узнает только победитель. И только в самом конце. Если узнает раньше — сломается. Или сбежит.

— А если победитель сломается после того, как узнает? — спросил прокуратор.

— Значит, ты ошибся в выборе. И мы начнём сначала.

Пилат кивнул. Время работало против него — Тиберий требовал налогов уже через год.

«Начинать сначала я не буду, — подумал прокуратор. — Я скорее убью победителя и выберу другого из отказников. Или никто не узнает правды. И он останется богом для всех, включая себя самого».

Двенадцать.

Их имена были стёрты из списков легионов, из храмовых записей, из долговых расписок. Для внешнего мира эти люди перестали существовать в тот момент, когда перешагнули ворота Масады.

Гермоген смотрел на них сверху, с крепостной стены. Двенадцать фигур во дворе. Кто-то молился. Кто-то проверял снаряжение. Кто-то просто сидел, уставившись в землю.

— Через месяц здесь останется один, — сказал он стоящему рядом Лонгину. — Как думаешь, кто?

Центурион молчал долго. Потом ткнул пальцем вниз.

— Вон тот. С краю. Который не молится и не проверяет. Просто сидит.

Гермоген прищурился. Мужчина лет тридцати, худой, с обветренным лицом. Руки в мозолях — плотник или рыбак. Одежда простая, без украшений. Глаза — серые, спокойные. Смотрел в пустоту, но не как человек, который сдался. Как человек, который ждал.

— Почему он?

— Потому что он единственный, кто не пытается выглядеть сильным, — сказал Лонгин. — Остальные играют роль. Он нет. Значит, либо он слаб — либо он сильнее всех.

Гермоген записал имя: Йешуа, сын Иосифа, из Назарета.

II. Первая неделя — пустыня без воды

Им сказали идти на юг, к Мёртвому морю, и вернуться через трое суток без запасов. Ни еды. Ни воды. Ни права на ошибку. За ними следили отряды бедуинов, нанятых Лонгином.

День первый. Двенадцать вышли за ворота на рассвете. Среди них был Ахиор, аммонитянин с кудрявой бородой — он громко смеялся и говорил, что заслужил эту награду больше всех. Был Иуда из Вавилона — тихий, злой, с глазами цепного пса. Был Фома, которого соседи прозвали «Близнец» за его привычку смотреть на мир как бы со стороны. И был Йешуа. Он не смеялся. Он не говорил. Он просто шёл.

К ночи они разбили лагерь. Кто-то пытался копать землю в поисках влаги — бесполезно. Кто-то молился. Йешуа лёг на камни и закрыл глаза. Фома сел рядом.

— Ты не боишься? — спросил Фома.

— Чего?

— Что не вернёшься.

— Вернусь, — ответил Йешуа. — Я не затем пришёл, чтобы умереть в песках. Фома хотел спросить: а затем? Но не спросил. Потому что сам не знал ответа.

День второй. Жара навалилась как живая. Двое упали. Один сломал лодыжку, оступившись на осыпи. Второй начал бредить от жажды и пил солёную воду из лужи — бедуины подобрали его, когда он уже не мог идти. Отсев: двое. Осталось десять.

День третий. Ещё трое не выдержали. Один лёг на камни и отказался двигаться — его пришлось уносить. Другой побежал обратно, крича, что это безумие. Третий просто исчез в темноте — его нашли через два дня, бредящего, но с испытания он снят. Отсев: трое. Осталось семь.

День четвёртый. К воротам крепости к полудню вышли четверо: Йешуа, Фома, Иуда и Ахиор. Они брели, обгоревшие, с потрескавшимися губами, но на ногах. Ахиор упал за двадцать шагов до ворот. Не умер — просто лёг и заплакал. К нему подбежали легионеры, подняли, понесли. Он выжил, но с испытания снят — не дополз.

Остальные трое из семи сбились с пути — бедуины нашли их к вечеру, но испытание они не прошли. Среди четверых, дошедших до ворот, минуту назад был Ахиор. Теперь его нет. Осталось трое. Но в крепости их ждала новость: Ахиор умер через час после того, как его внесли. Не от жажды — от укуса змеи. Он наступил на гадюку, когда падал.

«Странно, — подумал ночной стражник, записывая смерть. — В Масаде змей не бывает. Откуда она взялась?» Он списал на случайность. Но записи не вёл.

III. Вторая неделя — сорок часов без сна

Троим кандидатам запретили спать. Вокруг ходили центурионы с дубинами и били каждого, кто закрывал глаза. В углу комнаты играла монотонная флейта — один и тот же звук, раз за разом. Гермоген задавал вопросы медленно, смакуя каждое слово:

— Сколько звёзд на небе? — Если ты должен выбрать: убить друга или умереть сам — что выберешь? — Кто ты, когда никто не смотрит?

Час двенадцатый. Йешуа стоял, привалившись спиной к стене. Глаза красные, но открытые. Фома ходил по кругу, шевелил губами, что-то бормотал — таблицу умножения на греческом. Иуда сидел на корточках, сжавшись в комок, и смотрел в одну точку.

Час двадцать восьмой. Фома начал видеть то, чего нет. Сначала он тихо разговаривал с кем-то в углу — Гермоген подошёл, прислушался.

— Мама, — шептал Фома. — Мама, я не хотел. Прости меня. Я не хотел.

Никодим, стоявший за дверью, покачал головой.

— У него умерла мать три года назад. Он не успел попрощаться. Сейчас это вылезло наружу.

— Снимай, — сказал Гермоген.

Фому отвели в лазарет. Он не сопротивлялся — просто плакал, глядя в пустоту. Отсев: один. Осталось двое — Йешуа и Иуда.