Юрий Ямилов – фабрика святости (страница 1)
Юрий Ямилов
фабрика святости
ФАБРИКА СВЯТОСТИ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1. Контракт
Прокуратор Иудеи не любил Иерусалим. Город пах жареным мясом, ложью и болезненной верой. Каждый камень здесь молился, и каждый молящийся ненавидел Рим. Но Понтий Пилат был солдатом, а солдату не обязательно любить место службы — достаточно бояться своего императора больше, чем врагов.
Тиберий требовал налогов.
Послание пришло накануне, с вечерней сменой гонцов. Запылённый всадник в кожаном панцире, сменивший трёх лошадей от Антиохии до Иерусалима, передал его лично в руки страже претория, а та, проверив печать, вручила Пилату за ужином. Три строки на латыни, выцарапанные стилем на вощёной табличке — деревянная рамка с чёрным воском, сложенная пополам и перевязанная бечёвкой с сургучной печатью. Без приветствий. Без объяснений:
Пилат перечитал трижды. Потом провёл пальцем по сургучу — печать Тиберия, подлинная. Нагрев воск, прокуратор расправил табличку, пробежал строки ещё раз. Золото — вот бог Рима. Иудейский обычай поклоняться единому можно было терпеть, пока он платил. Но в этом году урожай подвёл, Галилея бунтовала, а храмовые сборы уходили в карман первосвященника Каиафы.
Пилат вышел на плоскую крышу претория. Ночь остывала, звёзды над Елеонской горой горели холодно. За стеной спал город, который не хотел платить.
В дверь постучали. Пилат не обернулся.
— Входи, Клавдия.
Жена прокуратора — римлянка из знатного рода, дочь сенатора, который когда-то верил в богов, а под конец жизни разочаровался — вошла тихо, босиком, в льняной тунике.
— Ты не спишь. Опять послание от Тиберия?
— Опять, — ответил Пилат. — Ему нужны деньги. Много денег. А евреи не хотят платить.
— И что ты сделаешь?
Пилат повернулся к ней. Клавдия смотрела на него спокойно, без страха, без осуждения. Только любопытство.
— Я думаю дать им то, чего они хотят. Царя. Мессию. Бога, который скажет: платить налоги — святое дело.
— И ты создашь этого бога?
— Да.
Клавдия помолчала. Потом подошла к балкону, встала рядом с мужем.
— Я буду молиться за него, — сказала она. — За твоего бога. Настоящему Богу. Яхве. Или тому, кто есть на небе.
— Ты веришь в Бога?
— Я верю в любовь, — ответила Клавдия. — Если Бога нет — значит, любовь — единственное, что остаётся. Если Бог есть — значит, любовь — это он сам. В любом случае, я буду молиться. За него. За тебя. За всех, кого вы обманете.
Она ушла. Пилат остался один.
— Ты слишком добра для этого мира, — сказал он вслед. — И для меня.
Никто не ответил.
— Пришли его, — тихо сказал прокуратор слуге.
Через час в комнату вошёл грек Гермоген. Бывший учитель риторики, ныне — секретарь по особым поручениям. Платный философ с глазами мясника.
— Ты читал пророков Иудеи, — не спросил, утвердил Пилат.
— Исайю, Даниила, Иезекииля. Скучные книги. Много крови и обещаний. — Гермоген сел без приглашения.
— Им нужен мессия. Царь, который освободит их от Рима. Сколько таких уже было? Десять? Двадцать? — Пилат налил красное вино в глиняную чашу. — Все они кончали на кресте или под ножом. Но ни один не заставлял евреев платить налоги с радостью.
— Ты хочешь повторить чужую ошибку? — Гермоген прищурился. — Я слышал про твоего галилейского пророка три года назад. Того, который начал войну вместо проповеди.
Пилат помрачнел. Тот провал стоил ему трёх легионеров и доноса в Рим. Он тогда думал, что достаточно контролировать человека страхом. Оказалось — нет. Истинный пророк не подчиняется. Любовью управлять нельзя. Ей можно только подражать.
— Тот был черновиком, — сказал прокуратор холодно. — Я учёл ошибки.
— Создать бога, который исчезнет? — Гермоген усмехнулся. — Это не ново. Египтяне делали это веками.
— Наш бог воскреснет. Это главное. И после воскресения он уйдёт в тень. Навсегда.
Гермоген подался вперёд:
— Зачем ему это? Зачем тебе это?
— Ему — за деньги. За свободу. За жизнь сестры. — Пилат пожал плечами. — Каждый продаётся. Вопрос цены.
— А тебе?
Пилат помолчал. Посмотрел на луну.
— Я хочу проверить, есть ли Бог на небе, — сказал он тихо. — Если наша подделка сработает — значит, настоящий Бог либо слеп, либо его нет. А если настоящий Бог явится и остановит меня — я первый паду на колени. Но он не явится. Он никогда не являлся.
— А если он явится после того, как ты создашь фальшивку? — спросил Гермоген. — Если он решит наказать тебя за богохульство?
— Тогда я приму наказание, — сказал Пилат. — Но я должен знать. Я не могу жить с вопросом.
Гермоген покачал головой.
— Ты безумен, прокуратор.
— Возможно. Но это моё безумие. И оно спасёт Империю от голода.
Пилат замолчал. Внизу, у городских ворот, прокричал ночной страж.
— Мы начнём набор через месяц, — прокуратор повернулся к гостю. — Ты найдёшь мне двенадцать человек. Иудеев, эллинов, ессеев. Бывших воинов, бродячих философов, храмовых певчих — любых, кто сможет пройти отбор. Я даю тебе триста динариев на первый этап.
— А если ни один не подойдёт? — Гермоген всё ещё испытывал его.
— Ты знаешь цену неудачи.
Пилат взял стиль и начеркал на новой восковой табличке несколько имён.
— Вот твои помощники. Врач Никодим — у него долг перед Римом после неудачной операции. Центурион Лонгин — его брат в гладиаторах, ему нужны деньги на выкуп. Иосиф Аримафейский — задолжал казне за торговлю благовониями.
— Все они — должники, — заметил Гермоген. — Преданность через страх.
— Лучшая преданность, — кивнул Пилат. — За идею умирают. За страх молчат. Мне нужно молчание.
Он передал табличку Гермогену.
— Каждый знает только свою часть. Никто не знает весь замысел. Вопросы?
— А ты знаешь?
— Я знаю, что если мы провалимся, Тиберий убьёт нас всех, — усмехнулся Пилат. — Это знание достаточное.
Гермоген взял табличку и вышел.
Пилат остался один.
Он взял послание Тиберия, провёл пальцем по воску, размягчённому нагревом, и с усилием затёр строки. Потом дописал поверх:
В дверь снова постучали. Клавдия вернулась — с небольшим глиняным светильником в руках.
— Я помолюсь сейчас, — сказала она. — Ты не против?
— Делай что хочешь, — ответил Пилат.