Юрий Вяземский – Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2 (страница 5)
О Хильдебольде мы вам еще расскажем. А теперь о Теодульфе.
(7) Без предупреждения он явился в класс, отнял Ингвара у Нитхарда и чуть ли не за руку потащил его в базилику. И там, встав в центре, гневно и громоподобно начал свою
– Три года живешь у нас, маленький варвар, ходишь сюда, и уже должен был бы понять, нехристь ты эдакий. Видишь, сама архитектура тебе объясняет.
И, видимо, не надеясь на то, что Ингвар поймет объяснение архитектуры, сам стал объяснять:
– Над входным порталом в западной части на балконе стоит императорский трон. Напротив него, на том же уровне – алтарь Христа. Другие алтари расположены ниже, и ниже короля во время богослужения находятся все придворные. Такая архитектура, дескать, свидетельствует о том, что император является не только единственным главой земного общества, но также Христовым наместником, ведущим народ к спасению. Он окружен придворными и опирается на своих подвижников, как Господь опирается на своих ангелов.
– На империю, – продолжал Теодульф, – надо смотреть как на единое христианское тело, а на церковь и христианскую веру – как на единственную силу, которая способна удержать вместе множество народов. Со временем, когда христианство одержит победу во всем мире, на Земле установится Царство Божие и всеобщее счастье. Этой великой цели можно достичь только под руководством императора, самого верующего из верующих, самого могущественного из правителей, укротителя язычников и грозы еретиков. Будучи земным правителем, он наделен карающим мечом и имеет право на насилие в отношении непокорных язычников и заблудших, но упорствующих в своих заблуждениях еретиков. Этим мечом он вынужден проливать кровь, но то, что глупые люди называют жестокостью, на самом деле является подвигом духовного противоборства и свидетельством великой нравственности.
А далее, еще сильнее осерчав на кого-то – не на Ингвара же, который внимал смиренно и чуть ли не с трепетным выражением лица, – далее Теодульф принялся восхвалять Карла как величайшего из христиан. Ингвар узнал, что за время своего правления Карл построил двести тридцать монастырей и 16 соборов. Когда Карл узнавал об обветшавших от времени храмах, в каком бы месте его королевства они ни находились, он приказывал их восстанавливать, а сам через посланников следил, чтобы повеления его выполнялись. Заботе о бедных и безвозмездной помощи нуждающимся он был настолько предан, что оказывал ее не только в своей империи, но отправлял деньги за море – в Сирию и Египет, в Александрию и Карфаген, где христиане, как он знал, живут в нищете. Он и дружбу с заморскими царями заключал, дескать, только затем, чтобы оказывать живущим под их властью ободрение и утешение.
Особое уважение Карл оказывал римскому папе и превыше прочих святых мест почитал церковь апостола Петра, в дар которой уступал огромные суммы денег, дабы Рим сиял прежним величием, а церковь Петра была одарена и украшена более других храмов.
К концу своего наставления Теодульф объявил, что, понятное дело, самыми верными и преданными слугами императора являются епископы и аббаты, что они – самые мудрые советники, они – самые доблестные воины, если до этого дела доходит, они же – самые решительные и полномочные посланники Карла, и во многих местах они контролируют разных графов и маркграфов, а то и вместо них управляют.
Закончил епископ радостно и насмешливо, заявив, что папа римский, как никто другой, понимает, что наместником бога на земле служит
(8) – Что ты на меня так испуганно смотришь? – в самом конце удивленно спросил Теодульф. – Как будто мы с тобой незнакомы и на охоту на ездили…
Ингвар не знал, как лучше ответить. Он испугался тому, что ему вдруг привиделось: какие-то люди, похожие на солдат, хватают монаха за руки, срывают с него одежды, куда-то влекут…
Для тех, кто не знаком с франкской историей, сообщим: через четыре года епископа обвинили в государственной измене, лишили сана и сослали в далекий южный монастырь. Вину свою он отрицал до конца жизни.
1 (1) В году восемьсот тринадцатом от воплощения Бога на севере произошли следующие события. Пятерым сыновьям Годефрида, в прошедшем году бежавшим к шведам, с помощью всегдашних своих союзников – шведы ведь давно враждовали с зеландскими сыновьями Хальвдана – этим бывшим изгнанникам удалось вернуться на родину и выгнать из южной Ютландии правивших там Рёгинвальда и Харальда Клака. Что бы там ни писали королевские анналы, северные ютландские короли Харальдссоны в деле не участвовали, так как в это время усмиряли мятежи в Вестфольде, тогда им принадлежавшем.
Новыми южными королями стали теперь Хорик и его брат Олав, а Рёгинфрид и Харальд бежали с дружинами сначала к саксам, а затем к ободритам. Ведь, напомним, Рёгинфрид был женат на второй дочери Славомира, Славене, и три года назад у них родился сын Рорик. Князь в нем души не чаял, а о старшем свое внуке, судя по всему, совершенно забыл.
(2) Беглецы не без труда добрались до саксов. В проливе Фемарн-Бельт их подкараулила объединенная датско-шведская флотилия. Произошла ожесточенная морская битва, в которой геройски погиб друг беглых конунгов, Ингмар, сын Ингви, – да, совершенно верно! – отец нашего девятилетнего героя.
(3) Тут надо сказать, что ему, Ингвару, с той поры, как он оказался заложником у франков, ни разу не приснилась его мать, хотя в первый год сны ему снились каждую ночь и такие увлекательные, что ему часто не хотелось просыпаться. А теперь вот взяла и приснилась Агния вещунья. Она повстречалась ему на берегу реки и сначала расспрашивала о том, как он живет на чужбине, а затем, грустно улыбнувшись, велела: «Иди, попрощайся с отцом». И указала рукой на мост. Но отца на мосту Ингвар не увидел. И чем внимательнее он вглядывался, тем яснее видел, что у этого моста другого конца нет, и мост не касается противоположного берега реки, поднимаясь над ним и как бы возносясь к горизонту.
«Ну, не хочешь, так не хочешь», – безразлично произнесла мать и тем же тоном добавила: – «Он мало нам уделял внимания. Его другие дела занимали». И сказав это, пошла налево по берегу реки и быстро скрылась из виду. А Ингвар, зная, что он спит, подумал: «Какой грустный сон. Нельзя мне сейчас просыпаться. Может, сон дальше счастливее станет». И только он так подумал, как сразу проснулся.
Ему уже около года не снились сны. А когда они до этого снились ему, Ингвар постепенно научился управлять ими: как бы заказывал места, в которых хотел побывать, или того, с кем хотел повстречаться; умел продлять интересные сны и обрывать те, которые ему не нравились. Мы об этом вам не рассказывали? Ну, так теперь сообщаем.
Однако были редкие сны, которыми не Ингвар управлял, а они, эти сны, управляли им, Ингваром. И хотя, как уже было сказано, матери в этих снах Ингвар никогда не встречал, но был твердо уверен в том, что такие сны мать ему посылает. А в этом, последнем, она еще и сама ему явилась.
(4) С той поры Ингвар стал дожидаться печальных известий с севера. Но они долго не приходили. И Ингвара это ничуть не удивляло. Дней через десять Карл как бы случайно заглянул в дворцовую школу, расспросил учителей об успехах своих незаконных, об Ингваре тоже осведомился, а затем прижал Подкидыша к своему толстому животу, склонился к нему, щекотнув бородой ему щеку, и не сказав ни слова, вышел в коридор. А Дрого и Хуго тут же принялись чертить на пюпитрах, избегая смотреть на товарища. «Не хочешь, так не хочешь», про себя повторил Ингвар слова матери.
(5) Карл теперь часто приглашал Ингвара на совместное купание в целебных источниках. После чего иногда велел присутствовать на своих полуденных трапезах в саду под вязами, на берегу реки, где великовозрастные дочери пели ему песни, Дрого и Хуго им подпевали, а Ингвар, как позже выразился Хуго, «сидел пажом», то есть в молчании и непонятно с какой целью. Но однажды по окончании застолья Карл отпустил всех участников, а Ингвару велел остаться. И, осведомившись о его возрасте – Ингвару как раз исполнилось одиннадцать – пустился в красноречивые воспоминания о своем детстве. Карл умел и любил говорить, особенно в последние годы, и бывал настолько многословен, что казался болтливым. В тот раз, между прочим, поведал, что его знаменитый отец по прозвищу Пипин Короткий, дабы обеспечить беспрепятственную передачу ловко захваченной им королевской власти, заставил папу Стефана Второго помазать в церкви аббатства Сен-Дени двух своих сыновей. И ему, Карлу, было в ту пору всего десять лет, а Карломану, его брату, – всего три года.
Потом Карл припомнил, как он решил возвести Аквитанию, одну из самых сложных своих провинций, в ранг королевства и королем ее посадил своего младшего сына от Хильдегарды, присвоив ему меровингское имя Людовик. Тому тоже было три года. Когда же Людовику исполнилось двенадцать лет, он совершил ряд победоносных походов за Пиренейские горы, и в результате появилась Испанская марка – мощный укрепленный рубеж на южной границе.
– А мне говорили – «маленький»! – вдруг с раздражением воскликнул император. И затем принялся живописать перипетии саксонской войны, которая была самой жестокой и самой длинной, которая длилась тридцать три года, то прекращаясь, то возобновляясь, и в которой ему, Карлу, большую поддержку оказывали ободритские князья, сначала Вышан, а затем Дражко. Император о них подробно и очень лестно отзывался.