Юрий Верхолин – Валентина в бегах (страница 2)

— Отошла, — ответила Валентина из-за двери.

Со второго сильного толчка дверь поддалась. Дерево возле замка треснуло, и створка распахнулась.

Максим увидел мать в белом халате. Она стояла возле стены, придерживая пояс одной рукой.

— Всё нормально?

— Нормально. Просто эта проклятая задвижка не открылась.

Он посмотрел на сломанный замок, потом на мать.

— А если бы дома никого не было?

Валентина ничего не ответила.

Этот случай Максим сразу поставил в один ряд с историей с газом. Валентина не пострадала, но для него это стало ещё одним весомым аргументом: мать всё чаще оказывалась в ситуациях, с которыми не могла справиться без посторонней помощи.

За ужином сын почти не ел. Валентина придвинула к нему хлеб, словно ничего особенного не случилось. У двери ванной осталась щепка; проходя мимо, она каждый раз смотрела в пол.

Невестка снова не спорила со свекровью. Позже она напомнила мужу:

— Ты же не можешь всё время находиться рядом с ней.

Третьим поводом стал утюг. После стирки одежда высохла, но осталась мятой, и Валентина решила её погладить. Она поставила гладильную доску, включила утюг и принялась за вещи.

Одну из них она почти закончила, когда её окликнули из коридора. Валентина ответила, отвлеклась и отошла от доски, забыв оставить утюг в вертикальном положении.

Через несколько минут невестка почувствовала запах гари.

— Валентина Михайловна, у вас утюг!

Она быстро прошла в комнату, подняла утюг и выдернула вилку из розетки. На одежде уже проступило бурое пятно.

Валентина подошла к доске и посмотрела на испорченную вещь.

— Надо же. Забыла.

На запах пришёл Максим. Он посмотрел сначала на оставленный утюг, потом на мать, но ничего не сказал.

Для Валентины это была ещё одна неприятная бытовая случайность. Она испортила вещь — и этим, по её мнению, всё исчерпывалось.

Вечером жена вернулась к этому разговору уже наедине с Максимом.

— С газом обошлось, потому что ты был дома. В ванной ты тоже оказался рядом. Теперь утюг.

Максим посмотрел на неё.

— Что ты предлагаешь?

— Найти место, где рядом с ней всегда будет кто-то, кто сможет помочь.

Максим не ответил сразу. Но теперь у него было уже три случая, на которые можно было опереться в разговоре с матерью.

Внук в разговоры взрослых не вмешивался. Когда в квартире становилось особенно тихо после очередного спора, он иногда приходил к Валентине в комнату и садился рядом.

На тумбочке у неё стояла старая коробка с пуговицами, оставшаяся ещё с тех времён, когда она постоянно шила. Мальчик любил перебирать их, раскладывая по размеру и цвету.

— Эта сюда? — спрашивал он, показывая маленькую тёмную пуговицу.

— Нет. Посмотри внимательнее.

Он прикладывал её к соседним и перекладывал в другую кучку.

— Теперь правильно?

— Теперь правильно.

Валентина улыбалась и поправляла ему воротник или рукав. Здесь, в своей комнате, ей хотя бы ненадолго переставало казаться, что каждое её действие кто-то оценивает.

Внук ничего не спрашивал о разговорах родителей и бабушки. Просто оставался рядом.

К восемьдесят шестому юбилейному году Валентины родные уже подобрали вариант — пансионат «Активное долголетие».

Максим положил перед ней распечатанные листы. На верхнем была светлая комната, две кровати и кресло возле окна. Валентина подтянула очки, но читать не стала.

— Там можно сначала посмотреть, — сказал сын. — Никто тебя сразу не оставляет.

Невестка уносила со стола чашки. Одну задержала в руке, словно ожидая ответа.

— И что я там буду делать?

— Отдыхать. Гулять. Общаться.

— А здесь я что делаю?

Максим потёр переносицу. Невестка поставила чашку в мойку и вышла; вода так и не зашумела. Мать подвинула листы обратно к сыну.

Валентина внимательно посмотрела на сына.

— Вы меня выживаете? Ради квартиры?

— Я из своей комнаты никуда не поеду.

Максим собрал бумаги, постучал их нижним краем о стол, выравнивая.

— Мы о тебе думаем.

— Тогда убери это.

Он сложил листы пополам. Валентина смотрела, как яркая комната исчезает внутри сгиба.

После отказа прежние страхи постепенно превратились в бытовые правила.

Чайник ей стали подавать уже наполненным. Стоило дотянуться до утюга, Максим забирал его с полки.

— Что тебе погладить? Дай мне.

— Ты шов не разгладишь.

— Разглажу.

Она выпускала вещь не сразу. Сын тянул за другой край, потом спохватывался и ослаблял руку. Перед ванной теперь спрашивали, куда она идёт, и просили не запираться. Валентина могла выдержать холодную воду, неудобный рукав, собственную медлительность; вопрос, заданный вдогонку из коридора, заставлял её остановиться и резко обернуться.

Совместная жизнь стала невыносимой. При этом Валентина и сама не могла бы точно сказать, кто первым начал создавать неудобства другому: она — своими бытовыми промахами и присутствием или они — превратив заботу в систему постоянных запретов.

Однажды Максим загородил ей путь к плите.

— Я сам разогрею, — сказал он.

— Отойди, — потребовала Валентина.

— Мам, зачем опять? — спросил Максим.

Она поставила кастрюльку на стол так резко, что крышка подпрыгнула. Внук притих над тарелкой. Невестка взяла его за плечо и увела из кухни. Валентина услышала, как закрылась дверь его комнаты, и опустила голос, но остановиться уже не могла.

— Мне теперь и поесть без разрешения нельзя?

Максим стоял, опираясь рукой о плиту. Она ждала, что он отойдёт. Он ждал, что она отдаст кастрюльку.