Юрий Верхолин – Пробужденная (страница 2)

— Она теперь всё повторяет, что сама её отбросила. Перепугалась, наверное, вот и придумала.

— Отбросила? — переспросил врач.

— Она тяжёлая была, — торопливо объяснила Анжела. — Папа один её еле двигал. А она на меня падала, я руки подняла, и она туда…

Девочка показала в сторону шкафа, которого в кабинете, конечно, не было. Врач больше не смотрел на мать. Несколько секунд он рассматривал Анжелу. Потом вдруг задвинул динамометр в ящик и закрыл его.

— Бывает, — произнёс он.

— Что бывает? — спросила мать.

— После сильного испуга у детей возможны необычные реакции. Нервная система ещё формируется.

Он снова открыл карту и начал писать. Выражение его лица стало спокойным, почти скучающим, но Анжела заметила, что писал он дольше, чем прежде.

— Девочка вообще тревожная?

— Тихая, — сказала мать. — Очень. Но впечатлительная.

— Раздражительность бывает? Вспышки?

— Да какие вспышки? Она у нас слова поперёк не скажет.

Врач слегка постучал ручкой по столу.

— Не вся агрессия проявляется внешне.

Анжела слушала и пыталась понять, о ком они говорят.

— А что с ней? — спросила мать.

Врач повернул карту к себе и произнёс уверенным тоном:

— Скрытое тревожное расстройство с приступами агрессии и гипервозбудимостью.

Мать нахмурилась.

— Но она же спокойная.

— Я вам именно об этом и говорю. Скрытая форма. Ребёнок всё держит внутри. После сильного стресса такие состояния могут усиливаться.

Это объяснение почему-то сразу сделало всё понятным для матери. Она закивала. Анжела сидела на высоком стуле и всё ещё думала о динамометре, который врач поспешил убрать. Он выписал рецепт.

— Чтобы снять напряжение, она у вас слишком напряжена.

Мать взяла бумажку и с облегчением выдохнула:

— А мы думали, что-то страшное.

Врач ничего на это не ответил. Когда они выходили, Анжела обернулась. Он всё ещё сидел за столом и смотрел на закрытый ящик с прибором. Синие таблетки купили в тот же день. Название было длинным и ничего девочке не говорило. Первая таблетка лежала вечером рядом с тарелкой, маленькая, гладкая, почти красивая. Мать налила воду.

— Выпей.

Анжела положила таблетку на язык. Оболочка быстро начала растворяться, оставляя меловой, чуть горьковатый привкус.

— Мам, а долго их пить?

— Сколько врач скажет.

— А от чего они?

Мать помедлила, подбирая понятное объяснение.

— Чтобы ты меньше волновалась.

— Я не волнуюсь.

— Вот и хорошо. Значит, помогают.

Так началась жизнь, которую Анжела много лет считала нормальной. Таблетка, вода, школа. Таблетка, вода, уроки. Таблетка, вода, контрольная. Поначалу изменения были заметны. После лекарства хотелось сидеть неподвижно, мысли будто двигались медленнее, а окружающие звуки отдалялись. Анжела жаловалась матери, что на уроках ей трудно сосредоточиться, но слышала в ответ, что организм должен привыкнуть. Потом организм и вправду привык — или Анжела перестала помнить, каково жить иначе. Это была не обычная сонливость. Она могла рано вставать, ходить в школу, делать домашние задания, отвечать у доски. Просто между ней и миром постепенно образовался мягкий, плотный слой, через который всё доходило приглушённым.

Однажды на уроке труда она порезала палец ножом. Сначала увидела кровь, выступившую вдоль тонкой линии, и только спустя несколько секунд почувствовала боль. Не резкую — скорее далёкое жжение.

— Сильно? — спросила учительница.

Анжела посмотрела на палец.

— Не знаю.

То же самое происходило с чувствами. Если её обижали, она понимала, что ей обидно, но слёзы не приходили. Вместо них возникала тяжесть в груди, недостаточно сильная, чтобы расплакаться, и не настолько слабая, чтобы совсем забыть о ней. Если происходило что-нибудь хорошее, Анжела знала, что должна радоваться, улыбалась, благодарила — и ждала, когда появится сама радость. Иногда она появлялась, но тускло, ненадолго. К старшим классам это состояние уже не казалось состоянием. Оно стало характером.

— Анжела, пересядешь? Мне с Олей надо.

Она пересаживалась.

— Дашь списать?

Давала.

— Ты же не против за меня подежурить?

Не против. Отказ требовал объяснений, возможного недовольства, разговора. Согласие ничего не требовало. Поэтому Анжела соглашалась. Мать хвалила её:

— Вот у кого золотой характер. Спокойная, неконфликтная.

Учителя говорили примерно то же самое. С соседями она не спорила. В очередях не возмущалась. Если кто-нибудь проходил перед ней, Анжела делала шаг назад. Если продавец ошибался в сдаче на небольшую сумму, ей проще было уйти, чем возвращаться к кассе и доказывать свою правоту. Слова «тихая» и «удобная» постепенно перестали звучать как описание и стали внутренним правилом. С хорошими людьми не спорят. Хорошие люди не создают проблем. Если тебе неудобно — потерпи. Если обидно — ничего страшного. Если злишься — значит, ты опять слишком напряжена. Иногда из далёкой памяти всплывал радиатор. Девочка на полу. Поднятые руки. Тяжёлый металл, улетевший туда, куда не должен был улететь. Но это воспоминание с годами становилось всё менее убедительным. В семье оно превратилось в забавную историю.

— Помнишь, как тебя в детстве батареей чуть не пришибло? — говорила мать.

— Помню.

— После этого тебя к врачу и повели. Напугала ты нас тогда.

Никто не вспоминал, что радиатор отбросило в сторону. Отец много лет был уверен, что секция просто сорвалась и удачно упала рядом. Мать считала рассказы Анжелы детской фантазией. Постепенно сама Анжела приняла их версию. В конце концов, взрослые видели всё собственными глазами. Врач тоже не обнаружил ничего, кроме тревожного расстройства. Наверное, так всё и было. Институт продолжил тот же ритм: утренняя таблетка, чашка воды, автобус, аудитории, конспекты, столовая, дорога домой. У Анжелы были приятели, потом появился мужчина, который спустя несколько лет стал её мужем. Она не была несчастна. Несчастье — чувство яркое, требовательное, заставляющее искать выход. Анжела жила в более ровном состоянии. С ней было легко. Так ей говорили.

Она не устраивала сцен, не требовала невозможного, не спорила из-за мелочей. Если планы менялись, соглашалась. Если её просили задержаться, задерживалась. Если кто-то забывал обещание, делала вид, что не страшно. После института появилась работа, потом другая. Названия препаратов иногда менялись, упаковки становились другими, врачи в поликлинике тоже сменяли друг друга, но ритуал оставался прежним. Анжела показывала старые назначения, получала новые рецепты и редко спрашивала зачем. Синие таблетки много лет были такой же обязательной частью утра, как зубная щётка. Химическая тишина стала фоном существования. В ней не хотелось кричать. Не хотелось бунтовать. Даже когда хотелось чего-нибудь другого, это желание быстро уставало.

Замуж Анжела вышла без большого праздника. Муж был обычным человеком — работал, приходил домой уставшим, по выходным иногда готовил завтрак. Он не пытался подавлять её и не пользовался её покладистостью сознательно. Поначалу Анжеле рядом с ним было спокойно, а спокойствие она давно считала главным признаком благополучия. Потом родился сын. В роддоме случилось редкое для неё потрясение. Медсестра положила ребёнка рядом, Анжела увидела маленькое сморщенное лицо, крохотные пальцы и неожиданно заплакала. Слёзы текли сами, горячие, обильные; она даже испугалась их, потому что за предыдущие годы почти забыла такое состояние.

— Больно? — спросила медсестра.

Анжела покачала головой.

— Тогда чего?

Она не смогла объяснить. Несколько минут химическая тишина не действовала. Потом жизнь вернулась к привычному уровню громкости. Семья сначала справлялась. Затем начался тот вид бедности, который не выглядит катастрофой со стороны: люди работают, холодильник не пустой, ребёнок одет, коммунальные услуги не отключают — но каждый месяц превращается в задачу, где сумма обязательных расходов почти совпадает с суммой доходов. Подгузники сменились детсадовскими сборами, потом одеждой, из которой сын вырастал раньше, чем она успевала износиться. Кредиты, коммуналка, продукты, проезд. Анжела научилась смотреть на детскую куртку не как на вещь, а как на количество месяцев, которое та должна прослужить. Муж тоже экономил, брал дополнительные часы, отказывался от покупок для себя. Он не бил Анжелу. Не изменял ей. Не пропивал деньги. Не исчезал на несколько суток.

Позже Анжеле иногда казалось, что одна большая причина даже упростила бы развод. Большую причину можно назвать вслух, показать другим и самой себе. Их брак разрушался иначе — медленно, почти бесшумно. Однажды ночью Анжела проснулась и не увидела мужа рядом. На кухне горел только экран смартфона. Муж сидел за столом в старой футболке, сгорбившись над банковским приложением. Холодный свет снизу делал его лицо ещё более усталым. Он перелистывал счета, потом тяжело выдохнул и потёр лицо ладонями. Анжела остановилась в дверях.

— Ты чего не спишь?

— Опять за свет пришло... — Он показал ей экран.

Она села напротив. На холодильнике висел рисунок сына, прижатый магнитом. Рядом — рекламный календарь из аптеки. Мотор холодильника включился и загудел. Анжела знала, что сейчас надо сказать: «Ничего, справимся». Или предложить взять дополнительные смены. Или просто накрыть ладонью руку мужа. Она не сделала ничего. Не потому, что ей было всё равно. Скорее сочувствие находилось где-то внутри, но до действия не доходило.