Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 21)

Где-то далеко, за стенами схрона, снова прокатилась сирена. Тонкая, едва слышная. Она не приближалась. Она жила своей отдельной жизнью, где-то там, наверху, где полиция, бандиты и люди, которые всё ещё искали двух женщин с зелёным рюкзаком.

Аня сделала последний глоток чая. Крышка термоса опустела. Она поставила её на ящик, укуталась в Викторину куртку, подтянула колени к груди.

Виктория сидела на табурете, пистолет лежал на верстаке, рукоятью к ней, стволом к стене. Она смотрела на дверь. Не спала. Не отдыхала. Просто существовала в паузе между тем, что уже случилось, и тем, что ещё должно случиться.

Аня закрыла глаза не до конца. Она боялась темноты под веками, но усталость была сильнее.

Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в неглубокий, тревожный полусон, был рюкзак в углу. Зелёный. Грязный. Нелепый. Тяжёлый.

И Виктория рядом с ним.

Не добрая. Не спасительница. Не мама.

Просто крыша над головой, пока мир снаружи пытался их найти.

Глава 3. Чистильщик и огнетушитель

Утро в гараже №17 наступило без солнца. Оно не вошло полосой света через окно, не легло на пол тёплым пятном, не принесло запах мокрого асфальта, кофе, хлеба или чужой обычной жизни. В схроне не было окон. Утро здесь определялось не небом, а часами на запястье Виктории, слабым падением напряжения на аккумуляторе и тем, что Аня перестала вздрагивать от каждого металлического звука за воротами.

Лампа всё ещё горела холодно, бело, безжалостно. За ночь она не стала домашней. Просто перестала резать глаза. Бетонные стены оставались серыми. Стеллажи — сухими и строгими. Рюкзак с бриллиантами лежал на пластиковом ящике в углу, как больной орган, который нельзя ни вырезать, ни оставить без присмотра.

Аня проснулась не сразу. Сначала она почувствовала куртку. Тяжёлую, пахнущую кровью, бензином, дымом и улицей. Потом — затёкшую шею. Потом — холодный ящик под бедром. Потом — рот, пересохший так, будто она всю ночь ела пыль. И только потом вспомнила всё. Мусоровоз. Сирены. Пустой внедорожник. Рюкзак. Виктория. Она резко открыла глаза и дёрнулась.

— Тише, — сказала Виктория.

Аня замерла. Виктория сидела у верстака, уже без куртки, в разрезанной сбоку футболке и с перевязкой вокруг корпуса. Лицо было серое от усталости. Волосы у висков подсохли неровными прядями. Под глазами лежали тени. Но пальцы работали точно: она снимала старую повязку.

Аня сразу отвернулась.

— Не начинай, — сказала Виктория.

— Я не начинаю.

— Ты отвернулась.

— Это называется личные границы.

— Это называется страх крови.

— Это называется нормальная реакция нормального человека.

— Нормальные люди сейчас спят дома.

Аня медленно повернулась обратно. Виктория отклеивала край бинта от кожи. Делала это аккуратно, без рывков, но всё равно на скулах у неё проступило напряжение. Повязка за ночь прилипла. Когда последний слой отошёл, Аня увидела тёмное пятно, раздражённую кожу, стянутый пластырем порез и синяк вокруг ребра. Рана выглядела хуже, чем ночью. Не больше, но честнее. В холодном утреннем свете схрона всё становилось честным.

— Плохо? — спросила Аня.

Виктория посмотрела на рану через маленькое зеркало.

— Жить можно.

— Это у тебя такая шкала качества?

— Основная.

— А не основная?

— Бежать можно или нельзя.

— И?

Виктория осторожно нажала пальцами рядом с повязкой, проверяя отёк. Челюсть сжалась.

— Бежать можно. Недолго. Плохо.

— Супер. Просто база.

Виктория взглянула на неё.

— Что?

— База. Ну… типа основа. Ладно, неважно.

— Говори по-русски, когда страшно.

— Мне не страшно.

Виктория молча посмотрела на её руки. Аня опустила взгляд. Пальцы действительно дрожали. Уже не так, как ночью, когда тело было готово выбросить себя из кожи, но всё равно заметно. Мелко, раздражающе. Она сжала ладони в кулаки и спрятала их под курткой.

— Это от холода, — сказала она.

— Конечно.

— Не беси.

— Уже лучше.

— Что лучше?

— Злишься. Значит, мозг включился.

Виктория обработала кожу вокруг раны. Антисептик снова резко ударил в воздух медицинской горечью. Аня поморщилась, но не отвернулась. Она заставила себя смотреть. Сначала на руки Виктории, потом на бинт, потом на рану. Внутри всё сжималось, но изображение не расплывалось. Кровь была просто кровью. Кожа — кожей. Порез — порезом. Не конец света. Просто повреждение, которое надо закрыть.

Виктория заметила, что она смотрит.

— Привыкаешь.

— Слушай, — сказала Аня, посмотрев на рюкзак. — У нас тут ночь была. Почему мы до сих пор таскаем эти коробки? Бархат, картон, пустые ячейки. Это же лишний вес.

Виктория подняла на неё глаза. Усталые, но внимательные.

— Предложение?

— Давай переупакуем. Оставим только камни. Выкинем всё лишнее.

Виктория помолчала секунду, потом кивнула:

— Давай.

Она сама подошла к рюкзаку, расстегнула молнию и вытряхнула содержимое на пластиковый ящик. Чёрный мешок с «Слезой Босфора» и гарнитуром, несколько бархатных коробок разного размера, маленькие мешочки. Аня смотрела на это с удивлением: она почти забыла, что внутри не просто камни, а целые наборы с упаковкой.

Виктория взяла нож, аккуратно поддела крышку первой коробки. Оттуда выпал крупный бриллиант, завернутый в папиросную бумагу. Она положила его в чёрный мешок. Потом вторую коробку. Третью. Аня помогала: вскрывала, вынимала, складывала. Картонные коробки летели в угол, бархат — в отдельный пакет для мусора (Виктория сказала, что их нельзя оставлять в схроне). За несколько минут они превратили россыпь дорогих упаковок в один плотный, тяжёлый мешок, перевязанный резинкой.

Рюкзак стал заметно легче. Но всё равно оставался неподъёмным — килограмма четыре, не меньше.

— Теперь лучше, — сказала Аня, застёгивая молнию.

— Ты только что сэкономила мне плечо, — ответила Виктория.

— Не благодари. Я просто жадная до веса.

Виктория не усмехнулась, но уголок губ чуть дёрнулся.

Она подошла к верстаку, открыла металлическую коробку, которую Аня раньше не замечала, и достала оттуда два маленьких устройства. Каждое размером с крупную фасолину, с гибкой дужкой и крошечным микрофоном на проводе. Наушники-гарнитуры. Аня не сразу поняла, что это. Виктория протянула один ей.

— Рация.

— Что?