Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 18)
— Яркий свет видно.
— А слабый?
— Слабый тоже. Но позже.
Они спустились. Температура изменилась. Сверху была ночная сырость, здесь — подвальный холод. Он лежал плотнее, как вода. Пахло старым бетоном, плесенью, ржавчиной, мокрой землёй и чем-то ещё, что Аня не сразу узнала. Потом поняла: пыль. Не домашняя, не книжная, а серая, гаражная, в которой годами лежат болты, канистры и мёртвые провода.
Виктория остановилась у бокса номер 17. На воротах висел старый навесной замок, огромный, ржавый, явно нерабочий. Аня даже успела подумать, что это тупик. Виктория не тронула замок. Она присела у левого края ворот, нащупала в трещине кирпичной кладки тонкую металлическую пластину, сдвинула её ногтем. Под пластиной оказался маленький цилиндровый замок, почти незаметный в грязи.
— Это твой схрон? — прошептала Аня.
— Первый слой.
— А сколько слоёв?
— Достаточно.
Виктория достала ключ не из кармана, а из внутренней подкладки ремня. Ключ был плоский, матовый, без брелока. Она вставила его, повернула. Щелчок прозвучал тихо, но в подвале он показался громким. Потом был второй замок — не на воротах, а в полу. Виктория подняла металлическую скобу, вытянула штырь. Третий — сверху, спрятанный в тени под балкой. Для него она использовала не ключ, а короткий шестигранник из рукояти фонарика. Четвёртый оказался обычной цепью, но цепь была не заперта, а заведена так, что без знания движения её можно было дёргать десять минут и только шуметь.
Аня смотрела на это молча.
Наконец ворота подались. Не распахнулись. Только отошли на полметра, ровно настолько, чтобы внутрь мог пройти человек боком. Виктория остановила их ладонью, не давая скрипнуть дальше.
— Заходи.
— Там темно.
— Снаружи тоже.
— Очень утешает.
— Заходи.
Аня вошла. Первое ощущение — холод. Второе — запах. Внутри пахло оружейным маслом, сухой пылью, старым бетоном, консервным металлом и резиной. Этот запах был не жилой, но и не мёртвый. В нём не было хаоса заброшки. Всё здесь имело место, вес, назначение. Даже темнота казалась уложенной по полкам.
Виктория вошла следом, закрыла ворота, вернула цепь, штырь, верхний фиксатор. Потом включила лампу. Не потолочную. Потолка как будто не существовало. Она подсоединила клемму к аккумулятору на металлическом стеллаже, и в углу загорелась холодная светодиодная лампа. Свет был резкий, белый, без тепла. Он не делал помещение уютным. Он делал его видимым.
Аня моргнула. Перед ней была не комната. Нора. Нора человека, который не верит дверям, людям, государству, замкам, обещаниям и удаче. Вдоль левой стены стояли стеллажи. На них — вода в пятилитровых канистрах, коробки с консервами, сухие пайки, пакеты круп, соль, сахар, батарейки, фонари, аптечки в прозрачных пластиковых контейнерах. Всё подписано чёрным маркером: дата, количество, срок. Ни одной лишней вещи. Ни одной случайной. Справа — верстак. На нём лежали инструменты, чистые тряпки, маленькие баночки, изолента, пластиковые стяжки, перчатки, старый кнопочный телефон без батареи, несколько сим-карт в пакетике. Над верстаком висела доска с крючками. На крючках — ключи, карабины, ножницы по металлу, моток тонкой проволоки, складная пила, налобный фонарь. В дальнем углу стояла раскладушка, сложенная и пристёгнутая ремнём к стене. Рядом — два спальных мешка в гермочехлах. Под ними — ящик с одеждой. На полу — резиновый коврик, чтобы не оставлять грязь по всему помещению.
Аня медленно опустила рюкзак, но тут же вспомнила слова Виктории и замерла, не доведя его до пола.
— Куда?
Виктория показала на пластиковый ящик у стены.
— Туда. Не на бетон.
Аня поставила рюкзак на ящик. Осторожно. Будто внутри была не россыпь чужих камней, а больной зверёк. И только когда лямки выскользнули из её пальцев, она поняла, как сильно устали руки. Плечи заныли сразу, тупо и глубоко. Спина была мокрой от пота. Лицо горело, но ноги мёрзли.
— Это... твоё? — спросила она.
Виктория сняла куртку не полностью, только расстегнула, чтобы проверить бок. Тёмная ткань у ребра прилипла к телу. Она посмотрела, оценила, застегнула обратно.
— На бумаге — нет.
— А на самом деле?
— На самом деле сейчас наше.
Аня обвела взглядом стеллажи, лампу, канистры, аптечки, металлическую дверь, четыре замка, верстак, холодный бетон.
— Здесь кто-нибудь знает, что ты есть?
— Нет.
— Даже Заур?
Виктория посмотрела на неё. В этом взгляде было достаточно ответа. Аня сглотнула. Снаружи, очень далеко, сирена ещё раз тонко взвыла и оборвалась, будто кто-то закрыл её в другой реальности. Виктория подошла к двери, приложила ухо к металлу, постояла так несколько секунд. Потом выключила фонарик, оставив только аккумуляторную лампу, и сказала:
— Всё. Чистая зона.
Аня села на ящик рядом с рюкзаком, потому что ноги больше не держали. Металл под ней был холодный. Она обхватила себя руками и вдруг поняла, что впервые за эту ночь над ней есть крыша, перед ней — дверь, а между ней и теми, кто их ищет, стоит не удача, не случайность и не чья-то жалость. Стоит женщина с кровью под курткой, с лицом из камня и с заранее приготовленной норой в мёртвом бетоне.
Виктория проверила лампу, аккумулятор, замки, потом повернулась к стеллажу с аптечками.
— Пять минут молчишь, — сказала она. — Потом будешь задавать свои вопросы.
Аня хотела ответить резко. Хотела сказать, что она не маленькая, что имеет право знать, что вообще происходит, что её сейчас чуть не убили, что в её рюкзаке лежит кошмар на миллионы. Но вместо этого только кивнула. Потому что за дверью снова прокатился дальний, еле слышный вой сирены. А внутри пахло пылью, маслом, старым бетоном и выживанием.
Виктория встала у верстака, сняла куртку. На черной футболке у ребер расползалось тёмное пятно. Не ярко-красное, как в кино. Почти чёрное. Густое. Липкое. Она обработала кожу вокруг пореза. Антисептик пах резко, медицински, почти больнично. Виктория надела перчатки, взяла пинцет, коротко посмотрела на Аню.
— Смотри.
— Не могу.
— Можешь.
— Зачем?
— Чтобы не фантазировать. Фантазия хуже крови.
Аня медленно повернула голову. Виктория работала короткими движениями. Лицо стало неподвижным, только кожа у скулы чуть дёргалась. На лбу выступил пот. Она не стонала. Не ругалась. Не просила помочь. Пинцет щёлкнул один раз, второй. Потом из раны вышел маленький тёмный осколок, блеснул в холодном свете и упал на салфетку. Звук был почти неслышный. Но Ане показалось, что он ударил по всей комнате.
— Всё? — прошептала она.
— Видимая часть.
— А невидимая?
— Будем надеяться, что её нет.
— Это твой план? Надеяться?
Виктория наконец посмотрела на неё.
— Нет. Мой план — промыть, закрыть, не умереть от заражения и не делать вид, что я в санатории.
Аня нервно хмыкнула. Смех вышел больной, короткий, срывающийся. Она сама испугалась этого звука. Виктория промыла рану, наложила стерильную салфетку, прижала, подождала, проверяя, насколько быстро она темнеет. Кровь шла, но не хлестала. Это, видимо, её устроило. Она достала широкие полоски пластыря, стянула края раны, наложила повязку, закрепила бинтом вокруг корпуса. На каждом вдохе бинт чуть поднимался. На каждом выдохе Виктория становилась на полсантиметра ниже, будто усталость наконец находила, куда давить.
— Ты сама себе это делаешь часто? — спросила Аня.
— Не настолько часто, чтобы гордиться.
— Но умеешь.
— Неумение дорого стоит.
Виктория сняла перчатки, вывернув их внутрь, бросила в отдельный пакет. Потом взяла бутылку воды, сделала маленький глоток, не больше, прополоскала рот, сплюнула в пластиковую ёмкость с крышкой. Даже это было у неё организовано. Даже грязная вода не должна была оказаться где попало.
Потом она достала оружие. Аня увидела пистолет только теперь, хотя, наверное, он был при Виктории всё это время. Чёрный, компактный, без киношного блеска. Не предмет для угрозы. Инструмент. Как ножницы. Как фонарь. Как ключ.
Аня напряглась.
— Он заряжен?
— Был.