О.К. Уже образовалась привычка…
Ф.Г. Есть реакционные элементы. Это плохо. Но это не фашисты, не нацисты. В определенные моменты, когда нет другого пути, они ведут за собой обывателя и заслоняют дорогу фашизму, то есть романтическому шовинизму.
О.К. Непривычная точка зрения. Стало быть, и писатели, исповедующие национализм, не так уж дурны…
Ф.Г. Как сказать. Факт, что среди этих людей нельзя найти Вагнеров и Достоевских. Проба на талант очень средняя, а проба на шовинизм все же очень высокая. Другое дело, что и среди прогрессивных проба на талант может быть не выше.
О.К. Толстой был для России ее совестью. Роль писателя у нас всегда была высока. Сейчас она скромная? Или должна вырасти такая фигура, к которой будут прислушиваться?
Ф.Г. Конечно, важно, чтобы была такая фигура. Но лучше не иметь совести, чем иметь фальшивую совесть. Я это наблюдаю. Ведь Толстой вырос в совесть, очень сильно преодолев себя. Я сейчас тоже наговорил, может, не все правильно. Но я вспоминаю его записи, по памяти: «…обедал у Дружинина, начал высказываться, в результате Тургенев встал и ушел… после этого оскорбил личные взгляды Некрасова и Чернышевского… зачем я это сделал?» Это Лев Толстой. Он постоянно всех ругал, был крепостник, не был богат, писал ради денег и записывал: моя цель – слава. Лев Толстой боролся сам с собой, а не с кем-то. И не создавал из себя кумира. Такого качества людей сейчас нету. Ищут и находят фальшивых идолов. Это самое опасное. Плохо, когда нет ориентиров, но лучше это, чем фальшивые ориентиры. Не создавать взамен одних паразитов других. А главное – на бумаге быть правым. Заниматься – я так думаю – своим делом, писанием, работой по расчистке духовных развалин. За долгое время впервые, но у меня появилась надежда. Я приехал, пошел к Белому дому, ходил, смотрел…
О.К. Странная вещь произошла в августе, был сумрак в душе, все было ужасно – и вдруг появилась душевная сила.
Ф.Г. В этом вся суть. В том, чтоб была душевная сила. А уж после можно расслабиться и превратиться в обывателя, как на Западе…
О.К. Основа русской психики, на ваш взгляд, какова?
Ф.Г. Русские сильно изменились после татаро-монгольского нашествия. Если говорить о монголоидном типе русского, то это прежде всего – неуважение к труду и затем – опора на массу.
О.К. А что этому противостоит?
Ф.Г. Преодоление неуважения к труду и опоры на массу. Главное – вырваться из массы. Опереться на меньшинство. Выделить себя как индивидуальность. Не стараться идти в толпу, в ряд. Достоевский этого тоже не понимал. Это монголоидность, московитство. У Новгорода этого не было. Новгороду не надо было учиться у Запада, он сам самостоятельным был, и люди были такими. Новгород работал, имел, был индивидуалист, собственник. Важное качество – уважение к себе. При этом надо понимать, что высокими моральными качествами собственник не обладает.
О.К. И все же собственность дает независимость. Собственная земля, собственный товар, собственный талант.
Ф.Г. Русское государство никогда не умело поддержать собственника, начиная с Ивана Грозного, и даже раньше. Убрать независимых людей и опереться на холуев – это в привычке, это легче. И легче – всем вместе бревно таскать. Кто-то ослабит усилия, а какой-то дурак тащит. Время – всякому тащить свое. Я не за капитализм, но нельзя возвращаться к феодализму, останавливать историю. Русские всегда пытались остановить историю, удержать старое.
О.К. Вы не собираетесь возвращаться?
Ф.Г. Ну как возвращаться… Вот они получают здесь квартиры, паспорта… они вернулись? Зачем мне играть в такие игры. Но дело не в этом. Я ведь нахожусь не в эмиграции. Я нахожусь в Германии. Германия – это страна, которая меня интересует так же, как Россия. Если мне удастся, я хотел бы написать несколько книг о Германии. Это очень важно. Это тема, которая по-прежнему связана с Россией, с судьбой России и с моей личной судьбой.
«Комсомольская правда», 10 октября 1991 года
И все же обнаружившийся в Москве настрой против Горенштейна был создан прочитанными в России до его «визита» другими, более ранними интервью – прежде всего Максиму Максимову.
Прочитав именно это интервью, Виталий Вульф заявил в печати, что «Горенштейна следовало бы вызвать на дуэль».
Максим Максимов
Вне процесса
В квартире у Фридриха Горенштейна – ремонт. «Маленькое разорение», – говорит хозяин. В Западном Берлине люди, оказывается, тоже устраивают дома ремонт. Впрочем, Западного Берлина как бы уже и нет, есть Берлин единый…
Кажется, он где-то недавно признался, что хочет сходить по ту сторону разрушенной стены, посмотреть, как там живут, в Восточной Германии. «Маленькое разорение», – сказал бы он наверное.
Фридрих Горенштейн – самый запоздалый «возвращенец» в русскую литературу. С 1980 года он живет в Западном Берлине, опубликовав до этого на родине лишь маленький рассказ в «Юности» в 1966 году. И лишь год назад журналы вспомнили о существовании Горенштейна и бросились наперебой его «открывать». Появились рассказ «С кошелочкой» («Огонек»), «Зима 53-го» («Искусство кино»), «Споры о Достоевском» («Театр»), «Три встречи с Лермонтовым» («Экран»), «Искупление» («Юность»), отрывок из «Места» («Знамя»). На подходе – «Псалом» в журнале «Октябрь». Готовится трехтомник Горенштейна в издательстве «Слово/Word». Через несколько месяцев в библиотеке журнала «Звезда» выйдет эксклюзивное издание философско-эротического романа Горенштейна «Чок-чок».
М.М. Фридрих, уже из отрывочных сведений о вашей жизни складывается весьма определенный образ – отшельника, затворника, человека, который принципиально не участвует ни в политической, ни в литературной жизни. Ни здесь, ни там. И даже не очень хочет, чтобы его произведения дошли до читателя…
Ф.Г. Во-первых, это неправильно, потому что я был исключен из литературной жизни. Меня не публиковали, меня не упоминали, меня замалчивали умышленно, замалчивали там, замалчивали здесь какое-то время… Это не я себя изолировал – это меня изолировали! А теперь, когда после многих лет мои книги доходят до читателя, я бы не хотел, чтобы меня механически присоединяли к той обойме, из которой я был выброшен.
М.М. Что значит – присоединить к обойме?
Ф.Г. К обойме участников процесса 60-х годов, откуда меня фактически исключили, не публикуя, не давая мне никаких возможностей – какие, например, получал Евтушенко… Тот же Солженицын, тот же Бродский – это всё люди, которые принадлежали к литературной жизни, принадлежали к процессу. Причислять меня к этому ряду сейчас, задним числом, несправедливо и неправильно.
М.М. Однако быть изгнанным из родной страны подобно тем, кого вы назвали, – разве не равносильно исключению из процесса?
Ф.Г. Это неправда! Бродский всегда был любимцем интеллигенции. Интеллигенция поддерживала его всеми силами, она создала вокруг него ореол. Его встретили здесь с распростертыми объятиями, засыпали его премиями, деньгами, должностями. Я не говорю о том, правильно это или неправильно, я говорю, что судьбы совсем разные! Меня тут замалчивали, относились ко мне или безразлично, или плохо. Вся сановная интеллигенция была против меня. Они считали: ну это не ценная личность, это не то, что представляет собой интерес, и так далее…
М.М. В ваших словах сейчас сквозит обида?
Ф.Г. Обида? Конечно. Я потерял время, я потерял годы. Я уже немолодой человек, у меня уже притуплено восприятие… Но мои книги от этого не страдают!
М.М. Однако, Фридрих, вы ведь сами приехали сюда по приглашению Академии по культурному обмену и получали, наверное, стипендию…
Ф.Г. Первый год получал. Потом еще один год – поменьше. Затем появлялись кое-какие гонорары, жена стала работать. Но было очень трудно. Я выехал без карьеры, без шума. Слависты, которые сидят во всех университетах и на радио, меня не принимали. А чтобы делать здесь карьеру – надо быть подхалимом. Это теперь, когда я прожил здесь десять лет, написал много, у меня появилась репутация во Франции, все крупные французские газеты и журналы систематически пишут обо мне… Только теперь многие немецкие издательства стали ко мне обращаться! Только что меня издали под одной обложкой вместе с Василием Розановым. А поначалу – я не имел ни опыта, ни друзей. Книги мои отказывались издавать.
М.М. Почему, как вы думаете?
Ф.Г. Здесь господствовала элита 60-х. Была выстроена своя табель о рангах, в которую я не вписывался. А во-вторых, по каким-то более глубинным истокам я не вписывался в их эстетический вкус. У них, знаете, в чести модернизм так называемый – не модернизм начала века, который завершился, а модернизм падший. А я развивался отдельно, я развивался, опираясь на традиции, на «мустер» – образец. Литературы без образцов быть не может.
М.М. Что служило образцами для вас лично?
Ф.Г. Целый ряд книг. Теперь для меня является образцом литературы Библия. Но к этому образцу я шел через все возможные книги, и детские в том числе. Я шел постепенно и самостоятельно. А они из салонов пришли – Анны Ахматовой и прочих. У них другая эстетика – эстетика, основанная на самовыражении при отсутствии канонов, при отсутствии мастерства. Вот я теперь занимаюсь эпохой Ивана Грозного, изучаю старые иконы – они всегда создавались строго по канону. Рублевские иконы тоже создавались по канону! А особенно теперь, когда истоптано все на земле, в том числе и культура, возродиться можно только через каноны.
