Юрий Уленгов – Ссыльный (страница 10)

Я отшвырнул ружьё, выхватил саблю и бросился к ним.

Три шага, четыре…

Уже сейчас я видел, что не успеваю. Набрав полную глотку воздуха, я, сам не зная, зачем, скорее — чтоб сделать хоть что-нибудь, гаркнул:

— Стоять!

Да так, что вороны с деревьев разлетелись.

И, к моему удивлению, волк замер.

Не отвлёкся, не отвернулся, а именно замер, оцепенел с распахнутой пастью. В тот же момент я почувствовал, как виски сдавило болью, а перед глазами мелькнули тёмные круги, будто от чудовищного напряжения. Но уже через секунду наваждение спало, а волк, будто порвав невидимые путы, снова рванулся пастью к Григорию. Но я уже был рядом.

Размахнувшись, я изо всех сил вогнал клинок волку в шею — по самую гарду, с хрустом, пробив мышцы и позвонки. Волк дёрнулся, развернул ко мне морду и щёлкнул зубами в сантиметре от руки. Я отшатнулся, выпуская рукоять, и сабля, намертво заклиненная между позвонками, осталась торчать в шее волка. Да чтоб тебя!

Тварь зарычала — утробно, булькающе, и снова навалилась на Григория. Тот за краткий миг, на который мне удалось отвлечь зверюгу, извернулся, дотянулся до своего штуцера, и за мгновенье до того, как зубы сомкнулись у него на лице, сунул ствол волку в пасть. Лязгнули по металлу зубы, сомкнулись на стволе…

— Давай… барин… — прохрипел Григорий, едва удерживая зверя. Руки охотника тряслись, волк давил сверху… Долго так Григорий не продержится. — Делай… чего-нибудь…

Терцероль.

Я выхватил пистоль из-за пояса, шагнул вплотную, сунул укороченные стволы волку за ухо — туда, где череп тоньше — и спустил оба курка разом.

Грохот ударил по ушам так, что мир на мгновение выключился. Облако порохового дыма накрыло всех троих. Волка мотнуло, как тряпичную куклу, — полчерепа разлетелось кусками, на землю посыпались осколки костей. Тело обмякло, зубы, стискивающие ствол, разжались…

Я схватил тварь за расползающуюся под пальцами шерсть на загривке, и стащил с Григория. Тяжёлый, зараза! Туша шмякнулась в хвою и замерла.

Григорий отполз и упёрся спиной в сосну. Глаза бешеные, борода в слюне, рубаха разорвана… Дышал охотник с присвистом.

Я стоял над дохлым волком. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра трещат. В ушах звенело. Пороховой дым рассеялся, сквозь него проступило окружение: поляна, стволы елей, разбросанный инструмент, опрокинутое ведро. Мужиков не было. Ни одного. Сбежали. Все четверо.

Вот стервецы!

Я присел рядом с волком. Потянул саблю — сидела мертво. Упёрся ногой в тушу, дёрнул. Раз. Другой… С третьего раза клинок вышел, со скрежетом и чавканьем, от которого к горлу подступила тошнота. Я вытер клинок о хвою, потом обтёр о волчью шкуру. Машинально — руки делали все сами, голова была занята другим.

— Это что ж получается, — пробормотал я, — и зверьё перекидывается?

— А ты не знал? — голос Григория был хриплый, севший. Он всё ещё сидел у сосны и, похоже, вставать не собирался.

— Нет.

— Редко, но бывает, — Григорий сплюнул. — Я такой дряни давно не видал в наших краях. Видать, совсем хреново дела у нежити, раз к нашей деревне забрёл. Тут-то и жрать нечего… Для такой туши…

Охотник помолчал, потом полез за пазуху, достал плоскую жестяную фляжку, свинтил крышку и отхлебнул. Над поляной расползся запах сивухи — крепкий, ядрёный, перебивший даже мертвяцкую вонь.

— Будешь, барин?

Я посмотрел на фляжку, на волка, на свои перепачканные руки и кивнул.

— Давай.

Получив флягу, я, стараясь дышать ртом, приложился и сделал большой глоток.

Ух! Святые угодники!

Это был не самогон. Это была жидкость, по сравнению с которой Ерофеичев свекольный первач казался компотом. Горло обожгло, глаза полезли из орбит, из носа, по ощущениям, пошёл дым. Я закашлялся так, что согнулся пополам.

Григорий хлопнул меня по спине — широченной своей ладонью, и от хлопка я едва не нырнул носом в хвою.

— Хорош, да? — с улыбкой проговорил он. В голосе охотника послышалось что-то новое. — А ты ничего, барин. Боевой. С тобой кашу сварить можно, пожалуй.

Я откашлялся, утёр слёзы, выпрямился. Горло горело, в желудке полыхало. Мир совершил кувырок и снова вернулся на привычное место.

— Ладно, — сказал я, возвращая фляжку. — Хорош рассиживаться. Давай, что осталось, погрузим, да назад двинем. Пока на звук выстрелов со всей округи дрянь не сбежалась.

Хватит с меня на сегодня лесных приключений!

Глава 6

Обратно мы ехали молча.

Григорий правил, я сидел рядом, привалившись спиной к брёвнам, держал на коленях перезаряженный штуцер и смотрел, как мимо медленно проплывает поле. Лошадёнки тянули груз на удивление бодро — видимо, чуяли близость дома. Или близость овса, что, в сущности, одно и то же.

Говорить было не о чем. Ну, встретили огромного мёртвого волка. Ну, чуть не сожрал он нас. Эка невидаль. Насколько я понял, в здешних местах это не то чтобы событие — так, деталь привычного крестьянского быта, в который я постепенно погружался. Да и не хотелось трепаться, на самом деле. Устал я за сегодня. Пожалуй, так, как до этого не уставал никогда в жизни.

Даже после самых разгульных петербургских ночей, после которых просыпаешься в чужой квартире с головной болью и смутным чувством вины, — даже тогда не было этого ощущения выжатости. До дна, до последней капли. Руки, ноги, спина, голова — всё болело, ныло и требовало от хозяина немедленно принять горизонтальное положение и не менять его как можно дольше. А на дне всего этого — густая, вязкая мерзость, облепившая уже не тело — душу.

За последние несколько дней я увидел и убил больше мертвяков, чем когда-либо в своей жизни. И не могу сказать, что был от этого в восторге. О том, что всё это — бывшие люди, которым не повезло, я старался не думать. Потому что, если задуматься о том, что где-то за этими слепыми буркалами, за оскаленной пастью и скрюченными пальцами прячутся остатки чего-то человеческого… Нет. Так в следующий раз и рука дрогнуть может. И тогда уже сам будешь шататься по окрестностям, пока башку не снесут.

Деревня показалась из-за поворота, и я сразу понял, что что-то было не так.

За частоколом стоял гам. Не привычный деревенский фоновый шум, состоящий из мычания скотины, переклички баб да ребячьего визга. Другой. Тревожный. Кто-то причитал, кто-то орал, кто-то будто оправдывался — голоса перебивали друг друга, сливались в неразборчивую кашу, и во всём этом шуме слышалась паника. Я напрягся. Что там ещё случилось за время нашего отсутствия?

Телега подкатила к воротам. Григорий натянул вожжи, останавливая лошадёнок, сунул два пальца в рот и залихватски свистнул.

Свистел он виртуозно. Свист ударил по ушам, как выстрел, и за воротами на мгновение стало тихо. Смотровое оконце отворилось, в нём показалась физиономия — лохматая, перепуганная, с вытаращенными глазами. Физиономия уставилась на нас, побелела и исчезла. Оконце захлопнулось с таким треском, что, кажется, доска лопнула.

— Мертвецы! — заорали за воротами. — Мертвецы пришли!

— Мертвецы ему, — проворчал Григорий.

Он набрал полную грудь воздуха и гаркнул так, что аж лошади шарахнулись.

— Ты там совсем, что ли, тронулся⁈ Какие, в бога душу мать, мертвецы⁈ Открывай давай, не то так вздую, что непокойцам радоваться будешь!

За воротами воцарилась напряжённая тишина. Потом послышался шёпот, бормотание, и, наконец, осторожный скрип засова.

Створки медленно разъехались.

За ними стояла толпа. Деревенские мужики сбились в кучу и застыли в угрожающих позах — кто с топором, кто с вилами, кто с дрекольем. Бабы жались позади, из-за юбок выглядывали ребятишки. В первом ряду стояли наши герои, все четверо: Степан с колуном, Тимоха с вилами, дед Игнат с рогатиной и Петруха, который до побелевших костяшек впился в свой ржавый мушкет и целился куда-то в мою сторону.

— Петруха, — сказал я устало. — Опусти мушкет. Я живой.

Петруха мушкет не опустил. Руки у него тряслись так, что ствол ходил ходуном.

Впереди толпы стоял Ерофеич. Армяк застёгнут, лицо красное, в руке — зачем-то — ухват. Вгляделся, прищурился.

— Барин? Это точно вы?

— Нет, блин, — ответил я, слезая с телеги. — Тень отца Гамлета.

— Чиво?

— Да хоть бы хрен чего! Вы что тут устроили?

Ерофеич замахал руками:

— Дак, барин! Дак, вон, Петька прибежал, — он ткнул ухватом в сторону Петрухи. — Базлает, дескать, вас с Гришкой в лесу мертвяцкий волк пожрал! Насмерть, говорит! Только они вчетвером и спаслись! Волк, говорит, как раз на лошадёнку отвлёкся, вот они и сбежать успели!

Я медленно повернулся к Петрухе. Тот, наконец, опустил мушкет и смотрел на нас с Григорием с таким выражением, будто увидел восставших из гроба. Что, учитывая здешнюю обстановку, было не так уж далеко от истины.

— Живой, — пробормотал Петруха. — Барин… Живой…

До Ерофеича, кажется, начало доходить. Лицо его покрылось красными пятнами, и я даже испугался, как бы его удар не хватил. Однако переживать, как выяснилось, нужно было не за старосту. Развернувшись к Петрухе, Ерофеич отвесил ему такого леща, что у того с башки слетел картуз и улетел куда-то за спины толпы.

— Пожрал, значит⁈ Волк⁈ — Ерофеич замахнулся снова. — Ах ты ж прохиндей! Да я тебя!.. Да вы… Да вы сбежали, трусы проклятые! — Новый подзатыльник. — Барина с Гришкой сбросили!

— Хватит, — сказал я, спрыгивая с телеги, и это короткое слово прозвучало вдруг так веско, что на миг перед воротами снова наступила тишина.