Юрий Уленгов – Грань человечности (страница 55)
– Ладно, че сидеть? Веди меня к боссу своему. Будем общаться. – Захар хотел сразу расставить все точки, определиться со своим статусом и решить, что ему делать дальше.
– Пошли.
Семен встал, открыл дверь и пропустил Захара перед собой.
Когда-то бомбоубежище Иркутского релейного завода представляло собой цокольный этаж, подготовленный по всем правилам. Сейчас же оно преобразилось до неузнаваемости. Места было не так уж и много, судя по всему, и потому каждый квадратный метр здесь старались использовать с пользой. Коридор, и без того узкий, уменьшился еще сильнее за счет перегородок, сооруженных из досок, листов металла и фанеры и неопознаваемого строительного мусора. Перегородки образовывали узкие комнатушки. Некоторые из них были закрыты, в некоторых кипела работа. Проходя мимо, Захар увидел слесарную мастерскую, оружейную, комнату с несколькими швейными машинами с ручными и ножными приводами – видимо, здесь чинили одежду. Из-за одной из перегородок доносилась перебранка.
– Какой бушлат? Какой бушлат тебе, ирод? Упырь ты мохнорылый, я тебе на прошлой неделе бушлат новый выдал! Куда дел?
– Ты, Сергеич, видать, совсем из ума выжил. Я, твою дивизию, еле ноги унес, а ты мне за бушлат выговариваешь? Или, хочешь сказать, не слышал, как я от обезьян бегал?
– Я-то слышал. А бушлат где? Новый!
– Да ты че, Сергеич? Какой бушлат?
Дальше последовал такой поток цветистой и замысловатой брани, что Захар улыбнулся. Ничто не меняется. И завсклада всегда останется завсклада – прижимистым и скуповатым. Где и когда дело не происходило бы.
– Пришли, – буркнул Семен, остановившись у деревянной двери, ведущей в обыкновенную комнату, предусмотренную планом убежища. Стукнул три раза, дождался ответа и, сунув голову в дверь, доложил: – Привел.
– Ну пусть заходит, – послышалось изнутри.
Семен кивнул Захару, тот толкнул дверь и вошел. Сопровождающий остался снаружи.
Лесник огляделся.
Комната была небольшой, но уютной. Справа от двери – сервант с баром, старый, советского еще образца, с треснутым стеклом и мутным зеркалом. Возле него – стол из кухонного гарнитура, примерно той же эпохи, что и сервант. Над столом – несколько книжных полок. Захар пробежался взглядом по тусклым корешкам: Пикуль, Довлатов, Ремарк, еще что-то – понять нереально, уж слишком выцвели надписи. Посреди комнаты – перегородка из мешковины. Видимо, за ней – спальня. Аскетично. Помещение освещает тусклый свет сорокаваттной лампочки, горящей, хорошо если на ватт на двадцать.
– Очухался? – тот, кого называли Батей, смотрел на Захара с искренним участием. – Ты извини, что так вышло. Семен погорячился. Вместо того чтобы поговорить – драться кинулся. Но больно уж у тебя вид свирепый. Решил, так сказать, превентивно…
– Показать, кто тут главный? – Захар хмыкнул. – Или что?
– Главный тут я, – очень мягко, но значимо сказал Батя. – А Семен проявил недопустимую инициативу и будет наказан. Будешь? – Батя потянулся к серванту и достал оттуда пузатую бутылку. – Водка. Та еще, довоенная.
– А что, у вас тут и новая какая-то есть? – поинтересовался Захар.
– Да… – Батя махнул рукой. – Так, шмурдяк какой-то мужики гонят, то ли из денатурата, то ли еще из чего. Гоняем – а ну как потравятся? Только бесполезно. Аппарат у них хитро заныкан где-то. Партизаны, блин. Так будешь?
– Да не, спасибо, – Захар поморщился и коснулся рукой затылка. – Мне сейчас как бы не рекомендуется. Меня недавно по голове стукнули, знаешь ли.
– И то правда, – Батя усмехнулся. – Давай чайку тогда, что ли?
– Чайку – давай.
Батя вскинул глаза заинтересованно. Не привык, видать, чтоб ему тыкали. Тут к нему с уважением, а мужик сиволапый какой-то как равный себя ведет. Захар взгляд выдержал. Тогда Батя отвернулся к плитке, стоящей на столе – гляди-ка, электрическая – и загремел кружками. Захар с интересом рассматривал местного бугра. Роста Батя был среднего, тем не менее выглядел внушительно. Широкие плечи, живот отсутствует. Затянут в «горку» зимнюю, затертую-застиранную. На бедре – кобура, из нее торчит рукоять пистолета. Лицо круглое, располагающее. Волосы, как инеем, тронуты сединой. Говорит мягко, но нет-нет, да и лязгнет сталь в голосе. Могучий мужик. Серьезный. Вояка бывший, скорее всего. Ну да, такой только и может в кулаке общину держать. Интересно, большая она у них?
Батя закончил с чаем, поставил перед Захаром алюминиевую кружку с обмотанной тряпкой ручкой и точным движением ноги выпихнул из-под стола табуретку.
– Присаживайся. В ногах правды нет. Так говорили раньше, кажется?
– Угу. – Лесник аккуратно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул.
– В общем-то мне крайне интересно кто ты и откуда взялся. Но, как мы выяснили, к вопросам ты относишься не очень хорошо. Так что давай я сначала. Меня звать Дымов Павел Георгиевич, я бывший военный, сейчас – старший убежища Иркутского релейного завода. Слышал про такой?
– Не особо интересовался, – пожал плечами Захар.
– Делал завод этот до войны всякие хитрые штуки для оборонки. – Захар обратил внимание, что Батя – практически единственный из встречавшихся ему людей, кто называет войну войной. Даже сам Захар предпочитал короткий, но емкий термин «Срань». – За пару лет до войны завод переоборудовали. Тогда как раз в оборонку деньги вбухивали активно, ну и завод этот, даром, что вроде как цивильный, но бюджет получил. Цеха расширили, новый построили. А по регламенту – и убежище на всю работающую смену. В итоге, когда все закрутилось, в моем распоряжении оказалось два бомбаря на тысячу двести человек в общей сложности. А людей человек пятьсот тут было. Второй-то цех не запустили еще. Ну и подземный гараж очень в тему тут вырыли тогда. Как специально. Убежища – как по учебнику. С регенераторами воздушными, с фильтрами запасными, со скважинами водяными. И припасами. Все, как положено. Не жизнь – малина. Особенно, если сравнивать с тем, что снаружи. Жаль только, зооуголка никакого не было. Морские свинки повкуснее были бы, наверное.
– Повкуснее чего? – поинтересовался Захар, делая большой глоток из кружки.
– Крысы. Крыс разводим. Крысоферма тут у нас, можно сказать.
– И что? Пятьсот человек двадцать лет на крысах? – недоверчиво спросил Захар.
– Ну, во-первых, не пятьсот, а двести девяносто шесть. Первые годы после войны народец мер, как мухи. Холодно, голодно, болезни, опять же. Ты прикинь только: ни одного врача! Вот уж где не повезло. Во-вторых, что-то вроде теплиц у нас тут есть. Зелень, картошка. Немного, но что-то имеем для разнообразия. Ну а в-третьих, охотимся потихоньку. Это как раз основное.
– Где, в городе? – удивился Захар.
– Почему в городе? Не в городе. Гоняем сменами, горючку жжем да ресурс вездехода вырабатываем, – с досадой поморщился Батя. – Охота да рыбалка. Там, где почище. Промысловики наши тебя и привезли. Но вообще – сильно попроще сейчас. Не так, как в начале. Бабы рожают по чуть-чуть, молодое поколение воспитываем.
– И как с бабами?
– Да нормально, можно сказать. Работа-то тут с приборами была в основном. Так что чуть не полсмены баб было. Потом, правда, умерло много. Слабые они все же. Естественный отбор, мать его, – Батя скривился – Как хочешь, а я все же выпью. Тяжело вспоминать все это. – Он раскупорил бутылку, достал стопку, выпил залпом и запил чаем. – Эх… Осталось баб примерно одна на троих – четверых…
– По графику? – невесело усмехнулся Захар.
– А как еще? – развел руками Дымов. – Пришлось. Знаешь, что тут вначале из-за них было? Дрались, резали друг друга. Стреляли. Пришлось думать что-то, выкручиваться. Думаешь, просто все это? Да нихрена не просто! – рявкнул вдруг Батя. – На тебя б я посмотрел. Сейчас-то утряслось понемногу. Детишек тридцать носов. От двух до пятнадцати годков. Так что – практически жизнеспособная колония. Размножаемся понемногу. Землю заново, конечно, не заселим. И даже Иркутск. Уйти бы отсюда нахрен… – внезапно горько вздохнул Батя. – Да только куда уйдешь-то?
– А в чем проблема?
У Захара защемило сердце. Карта, спрятанная за берцем ботинка, прямо физически начала жечь голень. Может, вот оно? То, что, то ли снилось ему, то ли грезилось, то ли откуда-то из ноосферы пробивалось? Может, для этого он ломился через лес, по льду Байкала, дрался с медведями, с девочкой-мутантом на кладбище. Ради этого спускался в бункер проклятый? Чтобы увести людей, дать им шанс на другую, новую жизнь? В тепле, в достатке. Может быть. Вот только сердце щемило, а интуиция молчала. И Аня молчала, чем бы она ни была. Галлюцинацией или воплотившейся в образе любимого человека способностью экстрасенсорной. Так что карты на стол выкладывать рано пока, в прямом и переносном смысле. Захар полез в карман, достал портсигар, выщелкнул самокрутку. Глянул вопросительно на Батю, тот кивнул, кури, мол. Батя глянул Захару в глаза, увидел в них что-то, крякнул смешно и достал вторую стопку. Захар возражать теперь не стал. Выпили не чокаясь, Батя тоже закурил – сигареты из пожелтевшей пачки. Некоторое время молча дымили, потом Захар отхлебнул чая, спросил:
– А сам-то откуда? Не местный же ты, вижу почему-то.
Батя вздохнул. Глубоко затянулся, откинулся на спинку стула, отчего тот протестующе заскрипел, прикрыл глаза и помолчал несколько секунд. Потом тряхнул головой, будто сбрасывая оцепенение, и разлил еще по одной.